СУПЕРКУКИСЫ (отредактировано0

Три правила…

Я повторю вам правила, которые знают все коты – к опасности лицом, особенно если знаешь ее в лицо. К неожиданности — боком, и посматривай, поглядывай, чтобы неожиданность не стала опасностью. А к хорошим новостям задом поворачивайся. Пусть сами тебя догонят.

………

Бежать некуда…

Пес Вася жил со мной 16 лет, и не любил меня. Он не любил нас, людей — никого. Не было в нем собачьей преданности, терпеть ее не могу. За это уважал и любил его. Он уживался с нами, терпел… и ускользал, когда только мог — исчезал. Прибежит через несколько дней, поест, отоспится, и снова убегает. Я думаю, он и собак не любил. Обожал, правда, маленьких злющих сучек, но это не в счет, каждый знает…

Мне всегда хотелось узнать, что же он делает, один, когда устает бежать.

Он не уставал…

А когда состарился, все равно убегал. Только тогда он перестал убегать далеко, и я часто видел знакомую голову в кустах, лохматые уши. Большой пес, с густой палевого цвета шерстью, с черной полосой по спине. Он лежал, положив голову на лапы — и смотрел, смотрел — на деревья, траву, дорогу, небо…

Он умер, а мне понадобилось еще много лет, чтобы его понять.

………

Открывая двери…

Кошка открывает дверь, толкает или тянет на себя, при этом проявляет чудеса изобретательности, заново открывая рычаг.

Но закрыть за собой дверь… Никогда!

Но этого и многим людям не дано.

………….

Мой Хрюша…

Хрюша был особенный кот, не могу его забыть.

С ним одна была жизнь, после него — другая.

Он умел разговаривать. Бежит рядом, и длинными фразами взволнованно объясняет. Не мяукал, короткие звуки, очень разные, с большим выражением.

Я его понимал.

А в один год исчез мой Хрюша, в один день и вечер. Прихожу утром – нет его.

Я искал его везде, не нашел.

А дальше… другая жизнь, я же говорю…

Потери накапливаются в нас, как тяжесть, и в конце концов, подтачивают жажду жизни. Если бы у меня была душа, я бы нарисовал ее как моего Хрюшу: бежит рядом, говорит, говорит… Если бы на свете было счастье, то так бы его нарисовал.

Но нет ни души, ни счастья.

Но Хрюша был. И никто не убедит меня, что жизни не было.

……

Что делать…

Мир безумен, что же нам делать…

Один отвечает — жрать, жрать и жрать. Кошка ест, она голодна. Загорается дом. Кошка ест все быстрей, ее тревога усиливает желание, это физиология.

Другой отвечает, — не жрать, а рисовать. Если мир безумен, нужно безумней его стать.

А третий говорит — кошку забыли, вытащите кошку из огня…

….

Своя Тамань…

Не раз мерещилось: жизнь — навязанная командировка.

Поездка из ниоткуда в никуда, в середине городок, своя Тамань — пятнами лица, глубокое пропитие, нечаянная любовь, еще несколько событий…

И пора на окраину, где пусто, глухо, взгляд обрывается в черноту.

Но что-то от этого видения отвлекает, постоянно — может, страх, чрезмерная привязанность к себе?.. А потом… усталость, чувство безразличия, да с холодком по спине?..

…..

Среди своих…

То, что нарисовано, написано, влияет на автора необратимым образом.

Картинка во многом подстерегание случая. Лучшее не задумывается заранее, а выскакивает из-за угла. Слово «талант» пустое, зато есть другие — восприимчивость, тонкая кожа…

А потом наваливается на тебя — вроде твое, но непонятным образом попавшее в картину.

И начинаешь крутиться среди образов, впечатлений… они толкают дальше, или, наоборот, останавливают, задерживают… И это неизбежность: бесполезно говорить — хорошо… плохо…

Тогда зачем…

Перечислю ряд причин, который вызывают во мне печальные чувства — по восходящей к концу списка.

  1. через сто лет России не будет
  2. через двести лет русского языка не будет
  3. через тысячу лет человечества не будет
  4. через миллион лет жизни на земле не будет
  5. через миллиард лет солнца и земли не будет
  6. через пятьдесят миллиардов лет Вселенной не будет.

Чем ниже по списку, тем сильней печаль.

Если Вселенной не будет, то наше ВСЁ — зачем?.. и я зачем был?..

А если скажут – «проживешь еще пять лет», то слегка вздрогну, но завтрак съем без колебаний.

А если скажут, «десять гарантируем», то весело побегу по своим делам.

…..

Вежливость королей…

Бабка в повести говорит мальчику — «должен не бояться…»

Она не говорит «не должен бояться», так сказала бы другая бабка — другому мальчику.

……

Ничего особенного…

На темно-серой бумаге, шершавой, скупо — пастель, туши немного или чернил…

Сумерки, дорожка, ничего особенного.

Смотрю — иногда спокойно там, а иногда — тоска…

А кому-то, наверняка, ничего особенного.

Так что, непонятно, от чего тоска…

….

Ощущение важней…

Если в книге есть зерно, то она автора, пусть через много лет, но все равно догонит, и то, что написано, приключится.

Искусство — мироощущение. Мировоззрение отстает от мироощущения на полжизни.

 

РЕМ и ПАОЛО (о картинах, фрагмент)

Картины Рема

В прошлом году Рем впервые выставил свои картины, в соседнем городке, в небольшом зальчике, примыкающем к столовой, там иногда устраивали свадьбы и банкеты. Хозяин пустил его на месяц за небольшую плату. Стояло лето, зной и тишина. Уютный зал, светлые пустые стены…

Никто ему не помогал, и он сначала развесил как попало, соблюдая только одинаковые интервалы между рамами. Посмотрел и ужаснулся — картины пропали, погасли, потеряли свое свечение изнутри, которого он всегда добивался. Он махнул рукой и пошел обедать, он так всегда поступал, когда надо было обдумать сложный вопрос. Ясно, что картины влияют одна на другую, и развешивать нужно по каким-то правилам… Ему понадобилось полчаса, чтобы открыть для себя основы этого дела, счастливый человек, он не знал, что гений. Он вернулся, и все поменял местами. Оказывается сама выставка — большая картина на весь зал, и в ней участвуют стены, пол, и окна, и свет, и воздух… Он написал эту картину и успокоился. Его не надо было учить, он все мог открыть сам, и подчинить себе.

Он развесил и ушел домой, а утром пришли первые зрители. Рем не спеша позавтракал и явился, у входа его встретил хозяин, он был испуган и обрадован одновременно, такого наплыва посетителей не было с весны. Летом все копались на своих участках, и он не надеялся, что кто-то вообще придет. Рядом был его магазинчик, и прибыль утроилась в эти дни. Но его испугали неистовые выкрики у картин, любители живописи схватывались не на шутку. Они не знали художника в лицо, Рем вошел, и ходил между ними, чувствуя легкое волнение. Никогда он не думал, что может вызвать такое озлобление среди обычных мирных людей.

Его называли обманщиком, плутом, мазилой, а картины грязной клеветой на жизнь и жителей городка, «таких людей вообще не бывает, где он взял?!» И многое другое он выслушал, пока ходил и заглядывал в лица.  А те немногие, кто робко защищал его, говорили ничуть не лучшие вещи, проявляя еще более чудовищное непонимание, так что защитники его не радовали. Их объяснения коробили его еще сильней, чем ругань противников. Но все сходились на том, что картины грязны и черны, только одни находили их оскорбительными, а другие искали причины, которых не было.

«Я люблю темные картины, и ни при чем тут жизнь. Уважаю крепкие суровые цвета, и особенно, когда свет едва намечен, возникает из мрака, постепенно распространяется в нем, захватывая все новые уголки… Это самое начало света, нет ничего интересней и значительней.»

Если б он мог, то сказал бы нечто подобное, но он не умел. И не хотел даже пытаться.

Ушел, а вечером вернулся на выставку.

Подошел к дому с задней стороны, где небольшой дворик и мусорная куча, пробрался через мусор к окнам и заглянул. Там только зажгли свет, и не было того ослепительного дневного сияния, которое он терпеть не мог. Он увидел, его картины не потерялись, наоборот, сами стали излучать свет, а он стоял, прильнув к стеклу, в сумерках уже, и смотрел, смотрел… Редкие посетители вели себя тихо, как будто что-то поняли, но это просто были другие люди, они не привыкли кричать у картин. Днем ему было страшно, что стоят так близко, машут руками, того и гляди заденут или сорвут со стен… и он чувствовал боль за свои полотна, как за беспомощных зверей, которых оставил без присмотра во враждебном окружении, а он отвечает за них и призван защитить… Ночью, проснувшись, он думал, что надо поскорей вернуть их, зачем они там…

Он сумел выдержать две недели, закрыл выставку, вернул картины домой и здесь плотно развесил, потому что места было мало, и он нашел особую прелесть в такой развеске — как ковер…

Рем о картине Паоло

Огромный холст, огромный! Даже просто закрасить плоскость в шесть квадратных метров тяжелой плотной краской нелегко, а тут картина, да еще какая!.. Рем знал силу больших картин, и злился на себя, но терпения заполнить такое пространство… столько серой ремесленной работы — скулы сводит… Терпения не хватало. Говорят, у Паоло фабрика помощников, но это сейчас, а начинал он с упорства и одиночества — никто не помогал ему писать эту огромную вещь. Что терпение, тут смелость и мужество необходимы. Прекрасная великая живопись!.. Да, но что, что он делает?!.

Паоло превратил трагедию в праздник. Чадил один факел, но было светло как днем, стояли люди, богато одетые, какие-то здоровенные старики-борцы стаскивали с креста по щегольски рассчитанной диагонали тело тридцатилетнего красавца с мускулистым торсом, и не тело вовсе — ясно, что жив, только на миг прикрыл глаза… Старик, что подавал тело сверху, зубами держал огромную ткань, и казалось, что он таким вот образом без труда удержит не только эту простыню, но и сползающее тело спящего молодца.  Внизу красивый молодой человек, протянув руки, торопится принять якобы тело… при этом он обратил к нам лицо, поражающее мужественной силой.

Они все это разыгрывают с торжественной обстоятельностью, позируют художнику, на лицах много старания, но нет ни горя, ни даже печали, словно знают, что ненадолго, и все сказки — воскреснет он, впереди тысячи лет почитания, стертых колен и разбитых лбов… Паоло все знает и не беспокоится, не хочет портить нам настроение, выражать боль, скорбь, печаль. Не хочет. А как написано!

Это была загадка для Рема — как написано! Мощно, ярко, красочно, торжественно, даже весело… И нет ни намека на драму и глубину — сценка поставленная тщательно одетыми актерами!..  Зато как вписано в этот холст, почти квадрат, по какой стремительной энергичной диагонали развертывается событие, как все фигуры собрались вокруг единого направления, соединились в своем движении — удержать, снять, передать вниз тяжесть…  Гений и загадка заключались к композиции, в загадочном умении подчинить себе пространство, чтобы ничего лишнего, и все служило, двигалось, собралось вокруг главного стержня…. И в то же время…

Пустота есть пустота! Цвет? Такого сколько хочешь в каждой лавке. Свет?.. — тошнотворно прост, и он снаружи, этот свет.

А должен быть — от самих вещей, из глубины…

Картина Рема

Он начал почти без наброска, сухой кистью прочертив линии креста, смертельным для себя образом, обрекая свой замысел заранее на неудачу — почти посредине, без всякого наклона или, как они говорили, перспективы, — взял и начертил, непоправимо разбив пространство, ничего не стараясь усложнять, а потом выпутываться из трудностей, демонстрируя мастерство… Первые капли белил на коричневом, почти черном квадрате холста… он надеялся, они вызовут движение, возникнут пятна и тени, среди которых он будет угадывать то, что дорого ему…

И он изобразил главного героя — жалкую фигуру с торчащим слабым животом, падающей головой, спутанными редкими волосами… потом несколько фигур в лохмотьях, двух женщин в углу картины, пучеглазых и лобастых, все местный народец… толстяка трактирщика с вечно расстегнутыми штанами — Рем поместил его изображение в нижнем левом углу, почти у рамы. Трактирщик заказал картину, обещал купить. Это было интересно, необычно, у Рема никогда еще не покупали. Его картины имели отвратительный вид — кривые подрамники, неровные края холста, Рем обрезал его старыми тупыми ножницами… нитки, смоченные клеем, жесткие и ломкие, вызывающе и грубо торчали по краям… А беловатые пятна то здесь то там? — следы белил, пролитых в темноту, он не удосужился спрятать их, прикрыть, замазать… Но если присмотреться, оставлены не случайно — отойди зритель метров на пять-шесть, увидел бы от этих пятен свет.

Нет ни неба, ни огня, откуда же свет?..

«Должен быть, вот и есть», — понятней Рем объяснить не мог.

А трактирщик подлец, — глянул на картину и говорит — «не куплю, это не я!..»

И эта сухая и неприветливая картина, и линии, повторяющие края, и всаженный в самую середину нелепый крест, и сползающее вниз под действием собственной тяжести, с повисшими руками сломанное тело с морщинистым животиком… толпа оборванцев, глазеющих в ужасе… две старые потрепанные бабы, толстяк, заказавший весь этот вздор, и он сюда затесался, в углу холста…

Все это безобразно, ужасно, землисто, — и безысходно, смертельно, страшно, потому что обыденно, сухо, рассказано деловито, без торжественного знания — через века, без подсказок, какой особенный и неожиданный отзвук будет иметь эта обычная для того времени история…

Еще одна картина Паоло

Может, «Снятие с креста» и было протестом Рема против роскоши Паоло,  но существовала еще одна картина Паоло, на которую Рем ответить не мог, такой она была наглой, пустой, бравурной, безжалостной… И написанной с особым блеском и мастерством, которые отличали Маэстро в молодости, когда его мужеству и силе не было предела, и он не искал помощи учеников и подмастерьев. «Охота на крокодила и бегемота» на пустынном алжирском берегу.

В этой «Охоте» собралась вся мерзость… и все величие.

Ничего чудесней на свете Рем не видел, чем это расположение на весьма ограниченном пространстве холста множества человеческих фигур, вздыбленных коней, собак, диких зверей… Все было продумано, тщательнейшим образом сочинено — и песок, якобы алжирский, и пальмочки в отдалении, и берег моря, и, наконец, вся сцена, чудовищным и гениальным образом закрученная и туго вколоченная в квадрат холста. Как сумел Паоло эту буйную и разномастную компанию втиснуть сюда, упорядочить, удержать железной рукой так, что она стала единым целым?..

Рем думал об этом всю зиму, ветер свистел над крышей, огонь в камине и печи гудел, охватывая корявые ветки и тяжелые поленья, пожирая кору, треща и посвистывая… Со временем Рем стал видеть всю эту картину, или сцену, в целом, охватил ее взглядом художника, привыкшего выделять главное, а главным было расположение светлых и темных пятен.

И, наконец, понял, хотя его объяснение выглядело неуклюже и тяжело, как все, что исходило из его головы. К счастью, он забывал о своих выдумках, когда приступал к холсту.

Винт с пятью лопастями — винт тьмы, а вокруг него пространство света, и свет проникал свободно между лопастями темноты, и крутил этот винт, — вот что он придумал, так представил себе картину Паоло, лучше которой тот, кажется, ничего не написал, — со временем в его работах было все больше чужих рук. Теперь он давал ученикам эскиз, они при помощи квадратов переносили его на большой холст, терпеливо заполняли пространство красками, следуя письменным указаниям учителя — рядом с фигурами, мелко и аккуратно, карандашом…. Потом к холсту приступал самый его талантливый и любимый ученик, он связывал, объединял, наводил лоск… и только тогда приходил Учитель, смотрел, молчал, брал большую щетинистую кисть, почти не глядя возил ею по палитре, и вытянув руку, делал несколько легких движений — здесь, здесь… и здесь… «Пожалуй, хватит…»

Но на этом полотне совсем, совсем не так!.. Сделано в едином порыве одной рукой.

На ней фигуры застыли в ожидании решительных действий, еще не случилось ничего, но вот прозвучит сигнал, рожок… или они почувствуют взгляд? — и все тут же оживет. Ругань, хрип, рычанье… В центре темная туша бегемота, он шел на зрителя, разинув во всю ширину зубастую пасть, попирая крокодила, тот ничтожной ящерицей извивался под ногой гиганта, и в то же время огромен и страшен по сравнению со светлыми двумя человеческими фигурами, охотниками, которые валялись на земле: один из них, картинно раскинув руки, красавец в белой рубашке, притворялся спящим, и если б не обильная кровь на шее, мертвым бы не мог считаться. Второй, полулежа на спине, с ножом в мускулистой ручище, такой тонкой и жалкой — бессильной по сравнению с мощью этих чудовищ… Он, выпучив глаза, сопротивлялся, ноги придавлены крокодильей тушей, на крокодила вот-вот наступит гигант бегемот… Парень обречен.

Теперь с высоты птичьего полета, общего взгляда, так сказать… В центре темного винта, который Рем разглядел, — бегемот, тяжелое пятно, от него пятью лепестками отходят темные пространства, они заполнены собаками, частями тел людей, землей меж крокодильими лапами… а сверху…

А сверху вздыблены — над бегемотом, крокодилом, фигурами обреченных охотников, над всем пространством — три бешеных жеребца, трое всадников с копьями и мечами… Чуть ниже две собаки, вцепившиеся в несокрушимый бок бегемота, достраивали гигантские лепестки, растущие из центра тьмы, из необъятного брюха… Темные лопасти замерли, но только на момент!.. вот-вот начнут свое кружение, сначала медленное, потом с бешеной силой — и тут же появится звук — лай, вой, стоны… все придет в движение, апофеоз бессмысленной жестокости… И в то же время — застыло на века. Картина на века, на вечность!..

И лежащие на земле умирающие люди, и гигантские туши обреченных зверей, еще полных яростной силы, и три собаки, две с одной стороны, терзающие бок бегемота, гигант не замечал такую малость… и третья, с другой стороны, ей достался шипастый крокодилий хвост, она вцепилась в него с яростью обреченной на смерть твари… и эти всадники, троица — все это было так закручено, уложено, и вбито в ровный плоский квадрат холста, что дух захватывало. Казалось, не может смертный человек все так придумать, учесть, уложить — и вздыбить… довести напряжение момента почти до срыва — и остановиться на краю, до предела сжав пружину времени… И ничего не забыть, и сделать все так легко и весело, без затей, и главное — без раздумий о боли, крови, смерти, о неисчерпаемой глупости всего события, жестокой прихоти нескольких богачей…

Вся эта сцена на краю моря, на пустынном берегу — постыдная декорация, выдумка на потребу, на потеху, без раздумий, без сожаления… лучшее отброшено, высокое и глубокое забыто, только коли, бей, руби… И обреченные эти, но могучие еще звери, единственные в этой толпе вызывающие сочувствие и жалость… зачем они здесь, откуда появились, почему участвуют?…

Рем возмущался — он не понимал.

И в то же время видел совершенство, явление, великую композицию, торжество глаза и того поверхностного зрения, которое при всей своей пошлости и убогости, сохраняло свежесть и жуткую, неодолимую радость жизни.

Вот! Откуда в нем столько жизни, преодолевающей даже сердцевину пошлости, лжи, бесцельной жестокости и убийства ради убийства, ради озорства и хамского раболепия, ради торжества чванства и напыщенности?..

И все эти его слова обрушивались на картину, которая, может, и не заслуживала такого шквала чувств, но он протестовал не только против нее, а против всего, что она собой выражала, а заодно — против жизни и великого мастерства человека с ясным и пустым смеющимся лицом, пустым и ясным, жизнерадостным и глупым, поверхностным и шаблонным… Это он, Паоло, умел все, мог все, и так безрассудно и подло поступал со своим талантом! Он словно не видел — жизнь темна, страшна, а люди жалки, нелепы, смешны и ничтожны… и слабы, слабы…

Это пустое торжество силы и богатства подавляло Рема, унижало, и удивляло — как можно так скользить по поверхности событий, угождая сильным, выдумывая потеху за потехой, не замечая страданий, темноты и страха. Особенно страха, который царит над жизнью и не дает поднять головы…

 

 

Вся повесть «ОСТРОВ»

Dan Markovich

Перевод Е.П.Валентиновой

The Island

 

 Today, I Have Come Back…

  1. I am slipping, sliding, I am unable to stop, I am about to bump into the girl in a well-worn brown fur coat, I hear my companions who have fallen behind laughing their heads off, and the girl, fair curls, round face — is laughing too. The narrow street is tortuous, it dives down into the ravine, then come the uphill stretch, the clinic, the hospital – and the squat powerful, with red borders around its windows, building of the anatomical theater, that’s where we are running to. It’s cold, it’s windy, it’s November, the roads are sheeted with ice, black and dirty-yellow leaves are frozen into the icy glazing… In the very end of the descend there is a bench, on the bench an old man is sitting, donned in long gray rags with a yellow scarf for the girdle. His name was Nikonov, no – Kononov, and every day at midday he would be having a beer, in the canteen near the railway station, that was a small wooden hut, he would sit with his knees wide open, bowing his bold, with brown spots reckless head over the table, thumping the table not with his fist – with his curled, sprawled, tensed into rigidity, cramping bony fingers, hooks, claws… and his nose was hooked too, and his eyes were white, with piercing pinpoints of the pupils.
    “Don’t laugh at the old man, you are young, you don’t know how swift, swift everything is…”
    How could I possibly know…

    I am about to bump, I am sliding, trying to remain on my feet…
    The world shook itself and disappeared for an instant, like after a blow over the head.

  2. Reason is pulsing like the heart, it alternately appears and disappears, the periods of reasonable and unreasonable existence are short, reason blinks. It is an old theory, but there where I have just been running, sliding, it didn’t exist yet. And about the cerebral hemispheres it wasn’t yet known that they are different, and Khalfin was still smiling at me with his shadow of a smile, and he who was to come after him hadn’t yet hatched. They say to me “you are from over there?.. what are your proofs?…” – and shrug their shoulders. The certainty I feel, that is my proof. Nobody believes, naturally… And I see it clearly – the road, the ravine… the anatomical theater… everything that happened there… and farther on it grows vague, very vague… Time, which is empty, gray, gets displaced by force of the feeling exerted in the course of one’s experiences, everything colorful and live stays about you always. They say – “oh, the past…”, but it hasn’t passed, it has never gone anywhere. There are many things there, in the beginning, both good and bad, but one event is the main one. I remember it against my will. Each time I flee over there I try to get to the pleasant places, the merry ones, there were such, there surely were!.. but, in spite of myself, I slide and sink into the one and the same… down the same slope into the ravine, and I cannot help it. I have a stay over there, in that which they call the past… and then I get thrown out, through the invisible gates, back here, where I am an old man.
    My desire to forget that incident, in which I got bogged down up to my eyes, was so strong, that when I began to lose hold of my memory, I actually rejoiced – it meant being released, after all the decision making was not mine, I did what I was told… Didn’t work out like this at all, things I started to forget were some insignificant nonsense that wasn’t worth a brass farthing!… That’s old age for you: to live in the present day is disgusting, and to live in the past is painful.
    So, the world shuddered, I dropped out, returned to the end of the story, here my return went completely unnoticed, all concerned with maintaining their own face, which is the right attitude, who’d say a word against it. As to for how long I have been absent, for an instant or for quite a time, and whether there are any significant changes in the landscape, it is difficult to say anything positive. My memory holds no details or specifications, there is just this tension gripping the whole of my body and some vague recollections.
  3. And if we address the other end, the beginning, everything is very clear there, and no problems with recalling anything.
    Klimanov, he was sitting behind me, hit me in the head with his school bag he had hurled, packed full with lots of things that were anything except books, he could hardly read, and that in the sixth grade… or was it the fifth grade?.. After the War kids would bring to school all kinds of trifles to trade, and he usually brought pieces of sun-flower oil cake in his school bag. Tiny head, the off-spring of a couple of drunkards, an epileptic, stinky, mean, with pale tense face, hunched shoulders… but he didn’t intend to hit me, he was defending himself, he was getting a beating from Veselov and his friends, the merry trio of lanky idiots sporting old, stretched knee-long from wear sweaters with rain-deer and swans on the breast, at that time sweaters with deer and swans design was the leading trend in hand-knitting… The music lesson, the old singer is sitting clutching her head with her hands, her lips are moving, maybe she is singing some old tune to dispel the fear, or maybe she is praying for the bell to sound, she had only half a year till her retirement. At that time they were yet about, these old women with tiny lace hats on, that had managed to endure the current century, the invasions of the multi-colored barbarians, red, white, brown, that went over their life many, many a time like a flat iron, pressing it down real well.
    The bag hit me in the back of the neck, it wasn’t painful, but came as a surprise, my head jerked forward, I hit the desk with my forehead, and dropped from my little clasped fists… for the first time I let go of one moment, of only one single moment… I immediately returned, and saw Klimanov’s bag fly on, turning in the air, then hit the floor, split open – and the angular yellow lumps tumble out of it, and everybody rush to snatch, grab, stuff inside the desk, he never gave anything for free, and here was a chance gratuitous distribution.
    Loss of memory is a gap in time, you never forget your first losses. Loss of memory is insensitivity, something I have been longing for all my life, but Fate is such a scoffer: you want to forget things – you are welcome… but it palms off to you all the wrong things to forget, time and again…
  4. It was not for the first time that I was gliding swiftly down the tortuous street of my past, down the narrow walk, the road is not much broader actually, it is all made of round boulders thumped deep into the clayish dirt, there is a film of frozen slime covering them… After I don’t know how many previous occasions, once again I, having successfully given the present day the slip, was enjoying the tenacious vitality of the faces, words, things, even if few, but unchangeable, never growing old, after the manner of all good things… And inevitably, unexpectedly and resolutely I drop out back, as if somebody makes the decision for me, briskly and with authority. Reality, the surface stratum, defeats the rest of life solely by dint of brutal force, you can despise it, ignore it for a while, but in the long run you just cannot do anything about it…
    Old age is a trick of unspeakable baseness, and an old man is a creature that has consented to baseness, and shouldn’t blame anybody but himself. Time was invented to facilitate shoving people into the pit and replacing them with others. The majority of people are not in their right mind – they keep escaping themselves, time cunningly offers them a path to follow, and they take it, and ask for more… A man in his right mind should live where he wants to live, among his books, people, trees, words… Not submit to time, disregard it. There are things that are ever weighty, time is nothing to them. But why pretend, I myself when turning over in my mind those past events strive to get to some different places, more pleasant… following the convenient rut… Yet everything inevitably repeats itself – I slide and sink… the slope, the ravine, the anatomy theater… it both pains, and draws… This drawing comes either from somewhere inside the breast, or from the locality itself, the low hills, and the squat, mostly one-story high small town situated upon them… These hillocks and humps, these tortuous narrow paths still exercise the same power, which means that time has nothing to do with it.
    Having stayed there for a while, I slip out, drop out back to here where I am an old man.
  5. Today it went reasonably well, the dropping out was gentle, smooth, I see the girl’s face register surprise, but that’s my imagination actually – there never happened anything like that, that’s how we create new history, we twist facts… I haven’t got all that far back this time though!.. Light blinked, the Universe went still momentarily … and then the twirling and whirling of the celestial bodies was back, a vulgar demonstration of power, tricks like this can’t impress us, fail to awe – stars, planets, the reportedly infinite space, all this rock-throwing in the dark and cold, or inflamed lava, explosions, and the like…. After the close-circuit once again lighted up in the world the wearied day, the sad warmth is all around, it is summer the departing, a road, a path, leading where to, what for?… Rain has just gone down it, combed it with a wide toothed comb, icy drops are rolling down the leaves… What a truly wonderful nook was arranged, and how much did it cost the senseless stones and frozen void – to squeeze it out of themselves, to give away the last of their possessions for the sake of a tiny warm world?.. That was a sacrifice, and no mistaking about it — to create at least in a single spot some illusion of coziness! And just think what a petty and mean creature one has to be to scorn it, to fail to see its value, to make use of it in such a base way… A betrayal against nature was committed, all its efforts went to waste – rewarded with a full measure of filth. That is how we live, being what we are, human.
  6. I have come back, and I feel – it became colder, my absence benefited nature not at all. So I do have some scraps of recollection existent, though I don’t remember a single thing about the time, that is, of how long I have been absent, and, which is of the utmost importance, if anybody asks me who I am and where I live, I won’t be able to answer, especially off-hand. I only feel, see without a trace of a doubt – I am a miserable oldster, the crazy outing was discontinued, power failure in the young years, so welcome back… Now I will have to, as usual, make some very odd efforts, undertake some greatly detailed investigations, you cannot get away lightly with this kind of playing around, you cannot pay off cheaply, I mean for this partings-and-meetings thing. Now from these feeble hints, like before it was warmer maybe and turned for the worse, or like that now it is raining but it was not raining then, I have to slap up anew my vision of the present day. What would Khalfin say to it, have I confirmed his theory?.. Why would he need a confirmation, when the theory has long become common knowledge throughout the world. How does man finds that which is new, by what sense, I never began to understand.
    But there are good points about these sudden dropping-outs, these returns – in spite of my old age and the palsied memory, my power of seeing and feeling is marked with keenness, freshness of perception, I breathe in unhurriedly the cool November air, weightless, limpid, the muted autumnal light flows freely into the pupils of my eyes, yellow, red, brown splashes of color comfort me, speaking plainly and quietly about the coming liberation, and what else besides plainness and quietude I am to wish for now?
    But it is time to get plugged into the natural processes, to relinquish pride, vanity, hatred, guilt, to look calm, to live some more, if I have decided to linger about a bit, and I have decided to, whether choosing rightly – or wrongly, I cannot say. Each decision has its own term of useful life, and that of mine is coming close to its end. But there are some things yet to be done – to tell the tale, to do the summing-up, some events shouldn’t vanish without a trace, I think the story of Khalfin is one of such.
    Well, having dropped back from the other side I slid onto some thin night-born ice, it has a very high opinion of itself, wouldn’t yield under heel, though it does let you understand that it is prepared to melt somewhat by midday. I am still gliding on, waving my arms, straining to remain on my feet… and suddenly it strikes me, what vanity of vanities all of this is… In my pursuits of the truth I am missing the main thing – the slow, gradual merge has already started, I am merging with it, with the nature, that is, more and more, and finally will merge with it completely, will become, like my father used to say, grass, soil, and it will come as a relief, I hope. But there are yet things to be done.
    I don’t know what has gone wrong with the mechanism, but this time I was kicked back when
    the acting out hardly started, while approaching the cloak-room so to say, once again back to where I belong… or back to what I am, depends on the point of view. Each time on returning I think – “if only I could go over there just one more time…”, to have a better look at that which had happened – to Khalfin, Alim, me… Mind, I am not a witness, I am a participant, a personage of some importance. Nevertheless I was disregarded in a most humiliating manner, which means I will have to go to pains of staying alive, so as to be able to disappear from here at the first opportunity once again, to go across, to live these few days anew. They say these days are in the past, but I have a theory of my own as to that.
  7. The past depends on the present, the kind of life you are having now, the same kind of the past will be alive within you. As to me, towards the end… well, why cover up, there is no point in covering it up from oneself… in the end, that’s how it is, I happened to have a precipice, or a land-slide, and on the very brink of it is hanging on, gradually sliding downwards, the present day, and on the other side is – a little of that which had been “once upon a time” as they say, the wording I will never accept, time has nothing to do with it. A gap half a life wide, that is a better way to describe it. Incidentally I have certain suspicions that the forgotten part was trash, not worth preserving anyway. And so I hop there and back, with a knapsack on my shoulders, in the knapsack are things that I remember always. That of the main importance I always have about me, and as to puzzles and difficulties, they come from the lack of comprehension, it is not my strong point, I have trouble comprehending…
    So I was gliding on, laughing, and disappeared from over there, where the events yet could have been made to take a different course. Or it seems so, the young always believe that they can turn anything around as they please… You return, you land onto some rotten leaves, as if getting from one dream into another, as if becoming blinded and deafened for a moment, as if hit with a heavy object in the neck… It is like waking up in an unfamiliar place, wondering what is it, where am I… is it a continuation of some dream, or is it a safe house?… There is not much safety neither here, nor there, therefore the fear. It is hard when everything about you undergoes a change, it is painful when it stays the same. Nothing can be changed in the old Anatomical theater. They didn’t even let me indoors, did they, I was running, sliding, and they switched the light off… I wasn’t betraying anybody, I just didn’t give it any thought, and when I understood… I didn’t care much anyway, I couldn’t know it was that serious, that it will end this way… Basically I am a by-stander in this affair, I was passing by, moving off in another direction, indifferent to their scientific goings-on. And I respected Khalfin, I liked him, he was a veteran combatant, who had been to the front lines, a reconnaissance man, and he was a misbehaving joker… No, something did stir, very weakly, maybe it was doubt… But everything was happening very quickly, it took half an hour maybe, no, it took less!… If I had refused, everything would have turned out exactly the same for Khalfin. And for me?..
    Would my life have taken a different course?..
    But I’d better relate everything in proper order.
    Bother! You just can’t have any peace here, once again somebody is laughing behind my back!
  8. So, I have arrived, haven’t I?… I look down at my feet, if I am wearing galoshes, it is beyond doubt. Of course I am wearing galoshes, hence I am an old man.
    The laughter is rather malicious, and the voice is not familiar.
    “Look at him, an old man, and still chasing them petticoats, eh?…”
    Instead of that girl there is a squat sturdy old woman with small dull eyes and a crudely shaped broad nose. Nearby, on the bench there are two more old women, and a miserable oldster of a man with a mangy dog – a tame elderly lion, a great main of dazzling yellow and white, and next comes naked back, covered with ulcers and scratches. They say it is the seasonal psoriasis, a trick of the playful metabolism, will go away on its own by the winter, to be back from spring till autumn, to end in negligent funeral. Old people and dogs get much the same kind of funerals.
    “My, chasing women at your age, you old goat…”
    She means me, I bumped into her while straining to remain on my feet. When returning you find yourself holding most unthinkable stances and positions, like sitting in a puddle, for example. And today I was, up to that very moment, up to the breaking point, running, sliding on, and having returned here I continued that sliding. I’ll have to defend myself, I must impress it upon them that to down me won’t be all that easy.
    “Your time is out,” usually say they, and if they don’t say it, they think it, it is their usual base trick.
    “Old man, old man… it’s time, time, the road…” and shake their heads with a meaningful air. These are pretending to be respectful.
    It doesn’t matter what they say, what matters is that they believe – they have yet a lo-o-ong time before them. And I have a tiny bit of it. Which is true. But they don’t know how close to the truth they have approached. I only wish that before the end… I could have just one more look. And could write it down. And that, I guess, may be considered a suitable finale.
  9. In the beginning events multiply and scatter, so they say – time. And towards the end there remain less and less of – faces, things, words, though one would think, there ought to become more?.. Events come closer to each other, merge, many moments drop out of the general picture altogether… it’s like with complex apparatus, dismantling one is easy, but while reassembling you invariably end up with some extra details… Like with a nighttime shot of a main city street – tracer lights, and nothingness. Emptiness where there is boisterous traffic and noisy life. Instead of the bustle and hustle – night and silence. Whenever you tune yourself for the other impressions, everything around you becomes quiet and empty. That’s age. Why blame the memory for having thrown out, together with some annoying trifles, some silly, but useful details too?… Why be surprised that, after having retreated into the by-gone ravings, you later fall out as a senseless residue, and for a long time cannot remember who you are, where you are to go now, where is your home… The place seems to be the one you belong to… but everything is vague, and the landscape has slightly changed…
    The infatuation with the past has to be paid for, and loss of memory for some miserable, though useful, details of the current life is the first payment. Be happy you are paying in soap bubbles. Though they are of help as to keeping on the surface when being ousted by the new people, I dislike the word “young”, it is not the age that matters… They kick you out, these new ones, and not because they are mean, it is just that they are businesslike and restless about looking for some place for themselves, and your place seems to be vacant, you are walking about staring at nothingness, an unwanted creature. In a way their attitude is marked by a sort of justice – they are climbing up by hook or crook, they have deserved it… and where have you been? Where have you come from?… A body on a mission. Here is where you have come to fulfill your mission, oh yes, but your permanent place of dislocation is unknown, it is not marked on any map, it doesn’t have any bunks you can throw your body on to, it lacks all the accommodations for your body. Though maybe it is all for the better, that they are ousting you?.. It is not so very bad over there, in the past, there was much joy too, originating from being silly and healthy… but it is not for long that you can be joyful and merry, one confounded event keeps enforcing itself upon you, looking your in the face again and again.
    But since you have already come back here, forget about adventures over there!.. In order not to arise suspicion one needs to restore balance as quickly as possible, and walk away maintaining the airs of a gentleman having a stroll, just a trifling incident, anybody may slip on some rotten leaves, is it not so?.. Acting upon the good old scenario.
    But still I cannot but feel that nagging despair, and growing panic, the noisome fear, as if I were standing very high up, and on a narrow ledge. Of the two hemispheres of my brain inside my skull that as yet stubbornly continues swaying on the stalk of that thin neck of mine, as yet continues for the present, it does… only one is — alive, the second one has wrinkled, shrunk, is a live proof of Khalfin’s theory.
    I still feel, fear, suffer… but I have no memory, as if I have never had one, and thoughts sicken me.
    How many times I wished – let there be God and the other world, and sergeant Khalfin looking at me from up there, that idiot, that genius… he sees that he was right, and because of this is in a kind and joking mood, and he says to me:
    “F-forget it. K-kid. Th-things h-happen.”
    Things that chance to happen among these stones of ours are wonderfully various indeed, but nothing like this should happen, oh no, it just should not.

 My Island

  1. I withdraw behind a tree, maintaining that nonchalant air, to observe the land on which I once again happened to find myself – what kind of landscape it is, what trees there are about, what buildings, what animals and people hustle hither and thither, and, the most important – where do I live here, my lee, my refuge, where is it?.. Where are my beloved – the door, the walls, the ceiling, and the window!.. even if a dangerous piece, a breach in the defense lines, the latter is a most necessary aperture opening to the sky and freedom… And, of course, the thing of the primary importance – the door. I have no doubts as to my belonging here, I am sure I live somewhere about, I am not crazy. I must have had some retreat of my own, I have been away for a while, disappeared from here in an uncanny manner, and now again found my body undamaged and in one piece and operative, if we disregard certain petty faults typical for the age. It is terribly important for everybody to have a place of one’s own where to return to after the wanderings, one can go all kinds of places, oh yes, but one has to return. Dropping out back is not very pleasant, quite often it is like plummeting from a great height into a heap of garbage, plunging into it head first, as preceded by sliding down a slope, slanting, ice covered, that ends like a dream, out of which you fall out, whether with regrets, or with relief, but you are bound to slip back out of it. When returning you are sure to be in for some surprises, and for some troubles too, the main ones are the ferocious attitude of the eye-witnesses, and the necessity to reconstruct the chain of the events each time anew. Repetitions do not improve matters at all, quite the contrary, sliding gets steeper and steeper, the slipping-outs more and more sudden, each new one sadder than the previous one… They are flimsy threads that tie me to the common life, the moments of non-existence grow longer, the moments of being present grow shorter, just one more infinitesimal leap, shift, sliding the other way, and I won’t come back any more… But I don’t feel like disappearing yet, there are some things to be done.
    So I go on hopping there and back, and cannot do anything about it. And wouldn’t want to do anything, even if I could – without these journeys into the past my island would disappear, my asylum, my core. That very Island, the Deserted Island, from my first book, that sealed with its lasting impression the whole of my life.
  2. So what remained for me to have about?..
    Not a single sophisticated word would I remember, all were wiped off, found insignificant, along with charts, laws, rules, the tall tales about another kind of life, and the like.
    Little remained – few moments, faces, voices, some plain pictures, some simple events, glances, smiles, touches… well, a couple of words… that’s all that I have salvaged. Accumulation of events brought about memory exhaustion. At first it seemed — how can one possibly live with it!… this disruption, having lost hold of the thread of life, of the general picture!.. But gradually you start to notice, that it is not just a loss, but a great shift being underway – the general shape of life, as you sense it within yourself, is changing. That which had been – the recollection of a dead snake… of a dusty bumpy road… of life as a thing of incredible length, with dull repetitions, dusty platitudes – is getting dissolved, drains into the ground, events rearrange themselves in contradiction with the original order, time, and active causes… the insignificant ones keep melting down and away, and these that remain come closer to each other, come entangled around one single core, the nucleus, all ignorant of time, all equally available, all in plain view for the inner sight… cleansed of the trifling matter they emerge before you as the Island, which is yours, just yours and nobody else’s.
    The greatest achievement of the old age… or its saddest property?… — life as your very own deserted Island, the true home.
  3. I am standing behind a tree watching the younger generation trample out the land upon which my lodgings ought to be situated. My lodgings ought to be somewhere about here, the borders are outlined in my memory, but only roughly, and rather loosely too, and embracing quite an area, is it some base trick or a rule of the scoffing game?.. And yet I have come back to the only place that is tangible, it is comforting, though ridiculous too. That’s not for the first time like this with me, remembering things in general, but with the details evading me, like, for example, whither I made my way to the previous time, and where I found the door. And yet having even a lame memory is a consolation, I have somehow escaped getting lost before, hence I will make it this time too.
    The place seems to have undergone some slight changes… But I have great faith in the stability of rules, same as I believe that our earth can’t halt even for a moment in its movement: my home is right there where it used to be. As if I have entered into some taciturn agreement with the incomprehensible to me forces. And I on my part I behave the way a normal person should, succumb to the pressure of circumstances stronger than myself. Hands up when meeting reality face to face, it sure has means to demonstrate to you that it really exists. But that is only a part of me, toppled over into the current day, and behind my back lies my sovereign kingdom, where resistance abides, bitter and silent — dwelling in grass, in each leaf, in a tree trunk, in all live creatures, and I with my life support their struggle. Live and support life the best way you can, and you will never be alone. All around you every day and every hour betrayals are being committed, humans are betraying life, and therefore are doomed, that is why they invent for themselves, in their fear, a life beyond the grave.
    I have been lucky so far, mostly I return to a reasonably inert environment. I am not wanted here, but nobody gets very vexed when I remind about my existence by some feeble stirring. And I remember that something like that had already happened to me, without any fearful consequences, and it soothes my anxiety.
    I am sure I couldn’t have walked far off, and it is in one of the three houses that I can see now that my door is to be found, and these walls of mine. My refuge.
  4. At times I remember whence I have gone out from, and where I am going, but more often I forget it. How easy everything is over there, at that place of mine – I was running quite unconscious of any homes existing or existing not, was sliding down that tortuous narrow street, was laughing, was young… suddenly I receive a slight shove upon my shoulder, and here you are… the space shuddered, and I fell out back. Gloomy day, galoshes, feet feel heavy, and all these troubles at once, concerns about food, and where to pass the night… Can’t be helped, it is a hard job to live by that which had been, rejecting this which is going on; wish I were able to commit to memory at least one or two details of the current day before each disappearing. But I am incorrigible, always forget about safety measures. And later go wandering round and about these three houses, figuring out where my living quarters might be. Each time like having landed on an alien planet. Writing down my own address is no good, the notes invariably go missing, disappear somehow, and to make inquires is dangerous, very dangerous…
    Sometimes it is amusing, like solving a mystery problem, like getting engaged in a game, but as often as not just unpleasant, even scary – there is always the possibility of staying outside for the night, and it is not always warm, there are certain shifts in nature coming under the influence of the winds blowing weather in. Yes, I know, I know, there is a theory of seasonal changes coming due to the Earth’s rotation around the sun, once I myself found it most compelling… but later I saw, that even if it is true, it is still an insignificant detail: I have never seen earth rotate about anything, never felt it, and I am much more used to speaking about simple things, on which life depends. About the wind, for example, I can say a lot.
  5. They say – time, I say – the wind. It blows clean away everything not secured fast, and I remain with Today, Tomorrow, and My Island.
    Today remains because I have grabbed it with both of my paws, and am holding it tight. As soon as I appear, fall out, I immediately grab for it. There are certain reasons to assume that Tomorrow also exists, but so far it is neither dead, nor alive – it lies dormant somewhere, only swaying its tail from time to time, so that today’s cares wouldn’t seem quite useless, because why indeed bother to eat, think about getting some roof over your head, about your door, if there is no Tomorrow?.. Surely a person always has enough of everything to last one day only, one can do without food, and manage it outdoors. Yet there is so far dormant somewhere that Tomorrow of mine, with its skinny little tail, and its weak little paws… But as to the Island – it is the most important thing that I have. It also more or less doesn’t exist, but it is something I can return to, even if for a time, and later you are sure to fall back. I usually say – drop out, from habit; around each activity you are keen on, a penchant or a delusion, there come to emerge with time some special words, a jargon is formed, some believe it is a new language… well, I have such words of my own.
    Today is a courtyard open for public passage any each way, can’t be helped. But from here take their beginning paths leading to other places of mine, which is important, that is why I have to endure everything, and wait for the moment when it strikes me once again, and I will freeze still in my tracks with my mouth open, and I won’t be here at all. The trouble is, I am not sure I can do it in time…

 How Did Matters Stand?..

  1. We rushed in, excited from the nipping air and fleet, and were informed:
    “Your Khalfin is not about, he was sacked, his chief, Alimov Victor Konstantinovich, will take care of your class.”
    So they have kicked him out after all, for heavy drinking, for slipshod attitude, and for contradicting the superiors constantly. No, nobody told us about it in so many words, they don’t report to students, but the rumor spread swiftly, everybody was sorry for him, because he was a most harmless and unpretentious person, he never showed off before the students, never commanded them about, and often told us rather stunning stories about how science is made. We would be studying samples, making sketches and notes in our copybooks, and he, sitting on a table, leaning against the wall, his glasses gleaming, in low voice, stuttering a bit… He didn’t sing his words and phrases out, as they took to teaching lately, but punctuated his speech with frequent stops, and it added weight to his words. It was always cold in the anatomical theater, he was usually wearing his jacket, and he allowed us to throw something over our shoulders too, otherwise it would be unbearable, the next room housed the dead bodies, coolness was good for them. For the night the bodies would be dumped back into the tanks with formaldehyde solution, but in daytime they were laid out on the tables, for the first year students to dissect, as for us, we were studying tissues, tumors… slides and coverslips with mounted sections, the cryostat, the microtomes, etc., but all that would make subject matter for a separate story.
  2. Once somebody asked Khalfin about the discovery made by his chief, Professor Alimov, or “Alim” as we named him among ourselves, while some alluded to him as “Nalim” (burbot).
    “It was an important achievement, he found, you may say, a new organ in the brain, a bubble, or an islet. It is on this islet, as it turned out later, that the perception of images depends. Suppose you are looking at a picture, or at yourself in a looking-glass — you see a live image, you take it in earnest, though actually it is just light reflecting off some metal coated glass, isn’t it? …or some paint daubed over a piece of canvas… Without that organ you would be like a cat – who doesn’t recognize itself in a mirror, would look and turn away.”
    Alimov was tall, sturdy, with very white skin, with large hands, while walking he would sway his left arm, as if beating out time, and favor one leg, his left knee was injured, a shell wound, they said. In the War they served either together, or not far from each other, Alim was ten years older, a commanding officer, and Khalfin was just a student when drafted, later he was promoted to sergeant. That’s how Alimov used to call him – “our sergeant”, and his attitude was generally that of good-natured irony – “our sergeant has got bogged down in his theories up to his very eyes once again, so I will take care of your class in his stead…” It would be only fair to mention that he had been very tolerant for quite a time. Many years passed since the War, yet one was still a commanding officer, and the other – a sergeant… We also when talking about Khalfin among ourselves would say — sergeant said this, sergeant did that…He was over thirty, yet still walked and talked like a lad.
    Khalfin, as usual, was sitting on a table, wrapping about him his old voluminous jacket, dipping his nose inside the turned up collar. He dangled his foot some, kept silent for a little bit more, and then added:
    “B-but he n-never. Ch-checked. Th-the other hemi-sph-sphere…”
    If he was stuttering, it meant the words were of importance. It was the gist of Sergeant’s theory – that the hemispheres of the brain differ, and in the greatest sense possible: one is in charge of logic and reasoning, and the other of senses and images. He was sure of it, and trying to prove it. With science it is often like this: first you get that feeling of certainty, then look for proofs, and sometimes find them, in which case they will say — “what a genius!”, but more often they say “ramblings of a lunatic”, and enforce the statement with a gesture. It was practically impossible for Khalfin to substantiate his truth with evidence, too great was the thing he set as the goal for himself, alone making an attempt upon the whole of the brain, just like that. And of course he was laughed to scorn. Alim had been a Doctor and a Professor for years, and Sergeant thrice had failed with the Dissertation committee, they would reject his thesis. Alim kept scolding him.
  3. One day I stayed after the lessons to clean up after the whole of our class, we did it in turn, taking everything away from the tables, wiping things clean, the samples were to be dumped into the sink full of alkaline solution, for the lab assistant to finish the job in the morning, to wash, rinse the glassware, have it dried, so that it may be used for the studies anew. And I heard them, I saw them too, through the glass partition, which enclosed Alim’s tiny personal office. Khalfin was sitting on a high stool, hiding his nose deep behind his turned up collar as usual, Alim was bending over him and saying:
    “Andrey, what do you think you are doing? I have become a laughingstock – I am the guy who can’t find a normal research-based thesis subject for my man to earn him his academic degree, that miserable Master of Science Diploma, which is kid-stuff if anything is! Consider, just consider what you set out to conquer, and wearing your old house slippers for the occasion too… Some nerve center is one thing, there are dozens of them discovered… but the hemispheres!… It’s… it’s sheer lunacy, the very notion is crazy! The brain!.. the very pinnacle, what can be more complex, and you concoct some little schema, a model as they say now, and aspire to squeeze all the complexity into it?… Can’t you see for yourself, you batty youngster, there are no proves… Besides, you are a sot, I am getting complaints all the time…”
    “ C-complicate, y-yes. B-but b-basically. S-simple. Ob-v-vious. D-differences…R-right… L-left… And structures. L-logical. And for the f-feelings. Others. I’m s-s-sure.”
    “What structures, you silly kid, there could be a world of reasons… The way you slice it makes the sample what it is, the way you stain it makes it what you get… I have sliced billions of them samples, I ought to know, you can slice and stain a specimen such as to view Brigitte Bardot upon the microscope’s stage, if that is your desire. You are off your rocker, sergeant, chuck this whole business, drop it! It’s a lunatic’s ravings… and harmful too, you play into the hands of the enemies of the science, of them rascals, the clergy… they will laugh at your mechanical approach, at the simplifications… they’ll say, just look at this science of theirs, just look where they are putting their foot in now, these primitives, the godless ones!.. The brain is a very special organ, you may say — it is the soul, poetically speaking, and it does do — all of it does, as a whole, and only as a whole!.. – the thinking and feeling… Of course I myself made that discovery – there are some nerve centers, indeed there are, but they house simple reactions, like reading letters, or the speech… But the very idea of proposing feelings are located in only one hemisphere! And, pray, reason and logic dwelling in the other? It is a harmful trend, yes, harm-ful, it’s sham, it’s fraudulent through and through, you’ve been slicing to suit your purpose… No, no, you are an honest lad, but you are so naï-iiive – monstrously naive! All these horizontal and vertical connections of yours, all these wells… I have never heard worse nonsense!.. Now either you start working on a normal thesis for your dissertation… or you get the hell out, do you understand? You are spoiling students with you banter, distract them from real work… and I have had enough of teaching your class instead of you!…”
    That was the conversation they had between them, a reprimand like many others, I didn’t pay much attention to it. It was some time later that I recalled it, and it made me see many things in quite different light.
  4. At first I thought that my leaping hither thither implies playing a very dirty trick on the universal laws, since, as it is only too well known, nobody ever evanesces from here without bestowing his matter and energy upon another body. No, I didn’t actually ponder upon the matter, with this thing you don’t have much time for pondering, yet I did believe myself to be clearing out of the picture completely thus inflicting some permanent injury upon nature. But with time I understood, that everything was going on in the law abiding manner, it followed from bruises, cuts and scratches that I, upon returning, many a time found on my person. The main safety rule is – never cross the three lines, the three roads separating my corner from the rest of the world. Though beyond the borders everything is pretty much the same way as within, still wandering unconscious across borders is fraught with gravest consequences, you may lose that little that you have. That is why I, when I have some of my wits about, stick close to our three houses, do my best to stay within my triangle. All the necessities of life may be found here, even the victuals stored in one of the houses, that has a grocery store on the ground floor, so if one gets hungry, there are provision reserves to draw from. When you disappear, you don’t need food, but when you return, your body is quick to remind you that that it would be nice to have a bite of something… and, which is even more important, to find your door, that is, your dwelling place.
    It is not all that bad, if you know how to accept life placidly, there are some interesting points about life to be found, and I do find such points. For example, there are yet some normal people among those who populate my triangle of life, the site bracketed by the three houses. But the most important, there is grass here, there are leaves – I am in concert with them, who are my brothers in this brotherhood of life; they are, just like me, against reason. Life is deeper than reason, in it everything is connected, and reason only divides, shoving every thing into its respective drawer, as they like to say here, and I find the practice most unpleasant. Beasts have a better, a quieter life. Reason gives power, but takes joy away. Though as to joy I am not much of an expert, after that day everything was forever ruined for me.
    Once… no, twice I have told my story to a woman, to some chance acquaintances, because it is a story you can tell only to a chance acquaintance, and at night, when it is dark and nothing ties you to each other, even the passion is over. And both women said, like there was collusion between them: “You are out of your mind to be heart-broken all you life over a thing like that… What could you do to change anything about it?.. You didn’t understand what you were doing, and did what you were told to do.”
    I couldn’t change anything, but to say no – that I could have done. And I can’t say that I didn’t understand a thing. I just didn’t bother to think about it. I believed it was their business.
    And, of course, I couldn’t have known it was that serious.

 Windows and Doors

  1. In order to find my dwelling place I have to observe the locals. To enter into intricate, subterfuge-charged negotiation, worming out cautiously where I live. The inquiries are to be carried out in such a way as not to reveal my ignorance. As to probing for information regarding who and what I am that I do not dare to attempt – I have had an opportunity to see that they seem to be unable to come up with any sort of an answer, and I think there ought to be some reason to it. I do somehow manage on my own though, and when behind my door, where I usually do gain access to, after innumerable misfortunes and errors about which I’d much rather not talk any further now… I recall a lot about myself. Though it doesn’t make me either happy or content, there always remains something that defies comprehension, it feels very much like walking right into a thick heavy curtain… But never mind all that, at the moment the matter of the utmost importance is to find my home. To get inside my dwelling place before darkness. It seems not much of a deed, but actually it is a tricky and excruciating business, therefore the uneasiness that doesn’t allow me a moment’s rest. And I envy the cat who just makes his way home, knowing everything he ought to know, with easy mind. I also want to have my mind easy, to have it at peace, it is the first of the two hard-earned kinds of happiness – to enjoy one’s peace of mind and to be unafraid to live. The second kind of happiness – to have all the creatures near and dear to you alive and enjoying peace and quiet – is even harder to achieve, there is always too little of it, and it is a thing that cannot but wane with each new day. For the latter kind of happiness there is a substitute – go and save those who are far and strangers to you, it brings less happiness, but causes as much exhaustion… and grants a mite of peace in the way of reward. I learnt it all too well in the time when I was traveling day and night along bumpy country roads, saving fools, drunkards, drug-addicts, and other ill-starred good-for-nothing wretches.
    And now I keep forgetting almost everything that I used to know, I am making no progress, I am marching in place, repeating in monotone a few salvational truths, and often it seems to be as hopeless an occupation as repeating for a million times the name of the god you don’t believe in. But sometimes in the stead of a thing forgotten, from out of the soil trampled down hard and bare, grows forth a simple word, a new gesture, or a look… That which doesn’t evaporate will grow forth like grass in crevices.
    They have something to say about each and all, the people of my triangle, but about me – they have nothing to say. Sometimes I succeed in pumping them for information regarding my dwelling place, though more often I find it on my own. More often I have to manage on my own. I try never to ramble far off, then upon my return I find that people I meet remember me. Remember where I live, to be more precise. I mean the people who live here permanently. You just have to approach them with proper understanding, to be cautious, and never panic, so that they won’t guess something is wrong. An obvious loss of memory is unforgivable, and though humans, with very few exceptions, are generally feeble-minded, yet each human is expected to remember at least about his home and some of his circumstances. Those who forget such things provoke great suspicion.
  2. Humans are quicker than things when it comes to appearance changing, yet they also do it not very often, and change not very much. Those whom I remember, or am quick to remember, they at least are in the habit of keeping their faces about. Each time I see them I rejoice that they are still there, still about, and this makes it easier for me to live on. Sometimes after some prolonged verbal interchange it turns out that so-and-so is no more. Then I can’t help wishing – let me too be swept off and snatched away soon, so that we could meet and have a nice chat in peace and quiet. It doesn’t matter what we are going to chat about, it might be about the weather, or the wind which is so changeable, about these leaves and grass which are immortal, and if those near and dear to me are immortal, the immortality is partly mine too. That is what my father told me, and only now I am beginning to comprehend his meaning.
    I observe people, I carry on seemingly simple but actually complicated conversations, that are mostly of very little interest, watching a sunset or some grass stir and sigh would be much more interesting. But whether I am to spend the night inside or outside depends on the humans. Leaves won’t give me a hint, grass is silent, and I also keep silence when in their company, it feels good to know there is something eternal in this world, or nearly eternal, that is what my father told me, and that I remember always. If you compare my life with the life of a butterfly, or an ant, or even with that of a cat, I may be considered a nearly eternal being, so many generations of those creatures have passed through me, they all have been. If I alone know about their existence, it is always sad. That which has been reflected in at least two pairs of eyes will never be singular any more. That which is not singular, even if it does not become eternal, still lives a longer life. Though now my faith in this is waning, humans are so unreliable, reflecting in their eyes is an act of pretty much the same significance as looking at your own reflexion in water. Looking at the leaves and grass bears more significance, even if they cannot see, cannot know me, but after I am no more something eternal, or nearly eternal is to remain about – that is what matters…
    But it lies with the humans to help me about many petty, yet necessary particulars of my current life, so I cautiously, never allowing them to see what I am up to, penetrate into their pupils, and little by little learn where my dwelling place is. To enquire about who I am is too dangerous, besides they haven’t the slightest idea anyway, of that I am certain, I have had many a chance to satisfy myself on this point, always reaping only trouble. Not all questions are appropriate in this world. So I stick to the dwelling place locating issue, to avoid making things awkward either for myself, or for others.
    And I do it cautiously, lest they see through me, lest they start having suspicions, it is important. I always hope to maneuver the conversation in such a way as to lead them up to a remark that will contain some information that may come in useful, though more often than not I have to rely on myself. Each time I forget what a hopeless course it is, and end up with nothing for my pains in the face of the approaching nightfall. It is growing dark, silently and instantly lights come aglow in the windows, and here I am, a lonely figure in the twilight. Though on the other hand, darkness facilitates my endeavors, while the sun, especially when setting down, hinders: the windows at sunset, now this one, then another, will flash with dazzling light, that jets off and showers down in multitudes of sparkling particles like some fireworks, and I won’t be able to see a thing outside this shining. But these blazes soon subside, thanks to the encroaching dusk, in the dusk it is easier to see whether a window is dark or if there is a light glowing in its depth, and if a window is glowing, it is not mine. Some things are certainties. I am a lone one, and alone I return to my place. That never failed me, never. How can a man be not alone, if he is alone when being born into this world, and dies this way too? It is a simple truth that I live with. Many, on hearing it make a wry face – “why, it’s an oldie, and common knowledge too…” Knowing and remembering is nothing, it is what you live with that matters.
    I know that if there is a light glowing in a window, it glows not for me.
  3. But at the very beginning, immediately on my return, I avoid looking at people, the less you look at them, the better, they notice you scarcer. Humans are like beasts, if you don’t stare into their eyes, you have a much quieter life. It’s wrong to look in the face, even more so to look into the eyes, I mean catching the very pupil, and if you do hit it, they will at once remember you, and you are in for questioning and pestering galore. It is better to turn your eyes aside, to escape the pestering and questioning — why all this roaming in between the three houses, and what might be the purpose of your observing the locals. Though there are some who will never forgive you your very appearance, your profile, the way you bend your head, the way you are dressed, these jump upon you at once, showing great vigilance. That being the case I keep silent and smile.
    First of all I look up the windows. They are of primary importance, the windows are, though I by no means ignore grass, bushes, leaves, the sun and the wind, the latter I don’t see, but I feel it and hear it. The wind is the main reason why events follow one after the other. They say – time, I say – the wind. Time I don’t feel, why mention it at all. It doesn’t manifest itself in any way whatsoever, and to search for the thing that doesn’t manifest itself is futile. I see a familiar face, then the face becomes a bit different, and they tell me – “that’s time…” and spread their arms wide, like in the circus, when a performer comes out to bow after his act – a broad smile and waiting for the applause to come… They say about themselves “we are men of reason”, and puff up, proud of their design. Well, let them go chase time, but as to me, hunting for fleas in one’s fur, the way beasts do it, makes better sense. As well as listening to the wind, the way the blind do it, with their eyes turned inside.
    But the blind wouldn’t see the windows, and upon your return the window identification is of the utmost importance. You absolutely have to identify your window correctly, or you won’t be able to return home, and may fall into the power of people who are eager to pin you up as a new collection item, labeled “Man out of his mind…”
    And indeed, losing one’s memory and facility of intelligent discourse… at first I was frightened, and then I was surprised to see that I had lost nothing of value, everybody whom I love are still about – beasts and plants, things and people, and I have a lot to talk about with them.
    Then it occurred to me that it was not I, but the world that had gone crazy, but I think I’d better not enlarge upon this point.
  4. Gradually, with the dusk getting nigh, the general picture becomes clearer. There are always several windows that won’t come aglow. Whenever I look at them they are not lighted. I come and go, look at them time and again, and still there is darkness in these windows. And I know for certain that my window is never lighted. Hence it must be among these, and I may relax a bit, the task is not so very difficult, because my window is dark. When I am looking at it, and I am looking at it from the outside, naturally. If I am not at home, there cannot be any lights on in there. I have tested it many a time, and this rule always stands, wherever I might have disappeared into, and wherefrom I might be returning. This is one of the true laws. It is true because it depends on me. Those that do not depend on me are just rules of life, though still to be observed in order to avoid trouble. The laws are to be observed twofold, otherwise you are in for a lot of trouble. For example, if I leave a light on when going out, it will cause a serious trouble. I meant to say – a disaster, but that would have been an exaggeration, actually it would cause trouble, it is very troublesome – to be looking for something that cannot be found, that doesn’t exist, for example, to be looking for your own window when it is not different from all the other windows. My window is different – it is always dark, always, which is important. If you take your time going about, if you are patient while looking, you learn that truly dark windows are actually few, the others will come aglow at least once in the course of the evening. Unless you blunder gravely and leave the light on. If you do blunder, finding your window becomes impossible or very difficult, and it might actually come to looking for the door which is a much more challenging task. I know a lot about doors too, but I’d rather not go into it, it is an unpleasant subject, looking for the door is a much graver and demanding business than looking for the window. On the face of it all windows seem to be alike, though actually they are not, doors are more alike, but they are not identical, even if the resemblance between doors goes deeper than between windows. You just have to look really carefully, and you are sure to recognize your window.
    So that is how I do it: I keep walking about making notice of the windows that don’t come aglow, and then I pick up the true one from among their numbers.
  5. It is a very important thing – the light glowing in a window.
    Though if we consider the source of light, it is not so much glowing, as a kind of torture: it’s painful to see the white-hot filament shine, a live creature exhausting itself while locked up in a transparent prison. Same with people who radiate energy and feeling upon the world around themselves, meeting incomprehension and hostility. The like void is about them, they live the like way of life, unwanted by all except themselves. Life rests upon several simple supports, well, not upon whales, but upon rather strong supports, or so I was told when I yet had my wits about me – “without these fundamentals there is no life and no development…” I don’t feel like enumerating these crutches, it’s repulsive, they are all false heroes, even their names are dead and unpleasant. I was also told that some things are alive, and some are not, but it turned out to be true not at all, for example there is about as much dead matter in a man as in a stone, and much more dead water into the bargain. Water is fluid, but it may be dead too, motion is often mistaken for life. There is no memory in water, or, to be more precise, its memory is so transient, that recalling oneself becomes impossible, even for the water itself. Stones have long memory, keeping company of a stone is easy. With stones you have things to talk about, things to recall, and what memories one can possibly share with water when it cannot recall itself. Communication with the wind, the most treacherous of all creatures, is even more difficult. As difficult as having intercourse with many humans who are nothing more than the living dead. With them it is actually even worse because they look alive, and at first it is very baffling. Almost everybody eventually get used to it. I never did, so I was stranded with no way out. Or rather there was just one way out – to go out of my mind and live by myself. And by the few things that are alive for me. I began to live that way. I never made any decisions, everything sort of resolved itself. Several events happened, after which I never had anything to make any decisions upon any more.
    I must later remind myself to tell about the glass-panes, about the balcony, about many things that allow you to find your window with better accuracy and never mistake another window for it. But at the moment I have to have a very good look at some very many windows, and it takes long, and the weather is not always favorable, I mean the wind.
  6. Last time it worked out so smoothly it was actually fun. When I dropped out, I mean when I returned to where the body is, to the slush, the old age…
    I repeatedly go into such detail because many find it confusing: where does he drop to – hither? thither?..
    Into the past, when transferring to my place, I shift insensibly, gently, I disappear, I dissolve like one dissolves in the heat of a summer day, in dazzling light… and from over there, when being transferred back, into autumn, old age, ghastliness – I drop, fall out… is that clear?..
    Well, the last time, when I dropped out back, returned under the pressure of circumstances beyond my control, compelled by brutal force – reality is a brutal force, isn’t it?.. would you believe it, everything worked out so smoothly and easily it was actually fun: there was an old man reclining under a tree, with tousled hair and wearing just one trouser leg, the other trouser leg lying next to him. I at once recalled who he was, he lives in the house to the left on the ground floor, he has a red cat called Nyurka, and his wife is the janitor. He was quick to address me with great feeling:
    “Why, I know who you are… you live in the red house,” and then told me the floor too, though I won’t be able to remember it now however hard I try. And then he said:
    “And where do I live?… can’t recall it for the death of me…”
    When he was talking about me he nodded towards one of the houses, which was of greatest importance!.. Without that nod it would have taken me very long to figure it out on my own. The old man was a great help, people like him, those who are alive, they understand me easily, and I understand them too.
    I moved so as to stand facing the same way he was facing while sitting, to understand which side was which, and happily informed him:
    “You live in the left tower, on the ground floor, when you enter, you turn to the right, then go straight ahead, and you will come right to your own door. Nastya the janitor, your wife, must be at home now.”
    I didn’t tell him about his cat, he had sufficient information as it was. I was amazed to have been able to remember all that. But it was a brief stay away that preceded it, and the old man was quite familiar, I’ve known him for ages. Well, I nodded to him in way of saying goodbye, and began to steer to the right, without any hurry, with the air of a person taking a stroll, so as not to betray my recent ignorance. First of all I entered our block of flats, there was nobody in the entrance hall, then I familiarized myself with the lay-out of the flats on the first floor, and easily figured out where my door ought to be. But I didn’t go home at once, I went around the house, to double-check, to rule out the possibility of an error. I puzzled it out very quickly, it is not difficult if you know the floor, especially in the evening, no room for a mistake. I made a very fast job finding it, though I can’t remember at all where I did it.
    Today the old man is not about, and it would be hard to guess where his right side was then. When they say that all knowledge is relative, they know what they are talking about, I will have to do it from scratch.
    That time it went smoothly, as for now, I have no idea how it is going to work out. I don’t see any normal people about, and the place itself, it doesn’t seem to be quite the same… it is not at all obvious where exactly I have returned. No, I mean, I have returned to the same place, it never happens any other way, but some things do change, and each new returning is harder than the previous one. Some people understand wherefrom the wind comes and which way it is blowing, these people claim that they know how to live. I only see that many things are changing. That’s the way the world is made, though I don’t approve. I long to see things that are solid and steady, that stand firm and fast the way they used to stand, and I want to live among such things. And I indeed do, from time to time, temporarily, but the aftermath is difficult, when you have dropped back out of it.
    Now a few words about myself. For those to whom it may be interesting, and – back to business, otherwise where am I to pass the night, eh?.. This time I have no clues, I am looking at two houses, the third one doesn’t count, it is yellow… Both red houses look quite alike, and I have to remember somehow where I live.
    So, about myself.
    That which I remember always.
    That which I remember always is my Island.
    As for the rest, let it sink, hell with it.

 The House, or That Which Will Remain

  1. My name is Robert. My parents, great opera fans, came to the unanimous decision that Robert sounds fine enough. But I call myself Robin. Robin son of Robin. I was five when Mother started to read that book to me, and then gave it up – due to shortage of time. She abandoned me when we hadn’t even made it to the middle. The Deserted Island had just begun to emerge, and she left me just like that, whether with a certain scheme in mind, or indeed she was short of time – that I never knew, and will never learn now. Well, I couldn’t possibly go on without that Island, so I braced myself, learned the alphabet, and little by little, crawling about on my hands and knees, explored my treasure. And I found nobody there, I was alone. I was stunned. It was like in the shooting gallery – you are firing off your air-rifle, missing all the time, pellets just keep lashing the plywood, and suddenly!… everything comes into motion with tremendous grating sound, here you are – you’ve made a hit. I was hit, I was born with this flaw. I inherited it from my father.
    “What do you want to be, sonny?”
    Now I often forget what his name was, he was Father for me, and Mother addressed him the same way. He was much older than she was, a former sailor. Once he had to go through the experience that is described in the book, or something greatly resembling that story, which exactly I wouldn’t know, and nobody will ever know now, and nobody can check. The great advantage of the old age… or its sad legacy?.. – is having in your possession truths that are non-provable…
    So, Father…
  2. He was lain up in a huge dark room, or maybe it just seemed to me that the place was huge, like in a cave when the walls are concealed in darkness. I saw his fingers. I deliberately avoid using the word “remember”, because you cannot talk about things you don’t remember… Yes, I saw his fingers, they were holding to the edge of the blanket, large, bony, with very thin transparent and smooth, even somewhat shiny, skin… they were holding to the reliable cloth, stroking it… Now and then shiver ran down his hands, then the fingers would clutch the cloth with hasty resolution, as if the ground was being snatched from under my Father’s feet, and he was afraid he would lose his footing. The hands behaved like a couple of crabs, they were attempting all the time to escape somewhere to the side, but they were connected to each other with an invisible cord.
    And above his hands loomed his jowl, heavy, covered with dark stubble… I couldn’t see any farther, only from time to time one eye gleamed, he was waiting for my answer. And what could I answer him – how can I be anything when I already am…
    “So what is important for you, son?”
    “I want to live on the deserted Island.”
    His hands twitched, clutched the edge of the blanket convulsively.
    “No, no, you ought not to do anything like this, dear. I understand… But man can only hardly bear keeping one’s own company. It is not a profession, nor an occupation… I am asking about something else – what do you want from life? First you have to find out about that, maybe you will manage to get on here… better than I did. One has to try…”
    He lacked the strength for going into explanation. But yet one could feel him becoming tense, his annoyance was growing slowly but inevitably, in spite of his fatal illness and general weakness.
    “I want to live on the deserted isl…”
    “What do you want to become, to be?”
    “To live on the deserted… I don’t want to be, I am… I don’t want to be… anything.”
    “A youngster’s folly,” said Mother, she has emerged from the darkness, she was standing at the head of the bed, bending over to the gleaming eye and fixing the pillow. “I will light the lamp.”
    Father didn’t answer, only his hands clutched the cloth even harder. The wick of the kerosene lamp was slow to take to burning, the lamp was on a little table, to the left from the bed… from my point of view, it was to the left… and the room was lighted, the room in the house where I lived then. It is not without purpose that I emphasize this relational attitude, this right-left thing, based on the simple symmetry of our body, offering two possibilities… I know how important it is, and what difficulties and grievances the situation might be fraught with if one determines sides using oneself as the reference point, ignoring the position of the other, and the other generously concedes, and allows his friend or companion to become the center.
    My then pig-headedness was quite senseless, it was book-born predilection and enthusiasm, nothing more… which existed side by side with passionate desire to be with people, with curiosity, and intention to join the mainstream. It is amazing that the truth was divined by a mere youngster, though there was not a grain of sincerity then, it was all fallacy through and through, I had no comprehension of my inadequacy yet… but I had the presentiment that all my attempts to become adequate would be futile. Sentiments never deceive us.

 How It Happened?

  1. Well, once again I have a spare moment, I am enjoying a brief break, first it was thanks to the arrival of the garbage removal vehicle, then there were the technicians… my triangle is overcrowded with figures that trample the grass down.
    We were to have only one more lesson, Khalfin was sacked, and disappeared the very same day, failed to show up at home, which nobody thought the least surprising, he always had a lot of places where women were ever ready to welcome him, young and various women, though he was neither handsome, nor wealthy, nor eloquent… But there was something about him, something very out of the ordinary, that women especially were sensitive to. At the age of thirty seven he was still a young lad, in spite of having seen much blood and death. There are people like this, they seem to be living amongst us, but actually they exist inside themselves and nowhere else, subjects to laws peculiar to themselves, plying their own peculiar routes and trajectories… sooner or later the human mass crushes them, infuriated by their perpetual absence… or just unfeelingly, it doesn’t matter which really.
    So he had disappeared, they said, Alim gave the lesson, as usual with him everything was easy to understand and handsomely agreeable, but there were no digressions or conversations on general topics like life and death.
    After the lesson everybody was hurrying out – and suddenly he calls me – “I need help with some lab stuff that has to be made ready for the new students to use”. He picked me because I was the tallest, there were some boxes on high shelves that were to be taken down, he said.
    We moved to another auditorium, we used to have our lessons there in the beginning of our studies. In the corner there was a door, I had never been behind it, neither had the other students. Alim took out a key and unlocked it, behind the door there was a small room with a single window overlooking the forest beyond the river, one wall was shelved to the very ceiling, at the window there was a working table… a sink in the corner, and the exhaust hood. Alim plugged the sink, took the jar with the alkali, poured out about 100 gram of the stuff maybe, ran water over it to fill the sink by half, the water at once became hot, began to smoke, sharp smell hit the nostrils.
    “Never mind that,” said he, “we will turn the exhaust on.”
    The exhaust started humming, hissing, making tiny tornados of dust and specks scatter around underneath.
    “What a mess… Start with the topmost shelves, they house the most miserable junk,” said he.
  2. I reached up, and began to take down from the upper shelves some riff-raff, there was a broken desk lamp there, and old notebooks, some scraps of paper, a million of broken pens, some pencil stubs, empty India ink bottles, and caps to those bottles saved separately, small nails, clips… All those I was ordered to throw into the big garbage bin that was near the table, the larger articles were to be placed in the corner, for the janitor to remove them later, said he.
    The third shelve from the top, and the fourth, the fifth, the sixth, all of them right down to the floor, were crowded with cardboard boxes, much like shoe boxes, at places the boxes formed double rows.
    “Old samples. Get the slides out of the boxes and dump them into the sink, the alkaline will dissolve everything, and in the morning the lab assistant will come and wash and dry the glassware, and we will have something to do the new research with.”
    That was the routine procedure, we always cleaned up after our own work this way, the only thing that surprised me was the number of the slides, each box contained about a hundred of them, between the slides were scraps of paper with some scribbling.
    “The notes go into the garbage bin, I will take it out later,” said he and left me.
    On each shelf there were ten, maybe twelve boxes, there were six shelves, which meant… thousands of those slides, wow…
    I had cleaned three shelves, the sink was full, the alkaline solution rose threatening to go over the brim… Alim entered, saw at once the sink would never accommodate all of it, opened the door of the hood cabinet a bit wider – there was an enormous glass vessel resembling a fish tank in it, heaped a generous measure of alkali into the tank, added water, and told me to dump the rest into it. I remember a thought crossed my mind: is the tank strong enough, suppose it bursts… He instantly guessed what I was thinking and said – “that’s borosilicate glass, it’s resistant to thermal shocks.” Which means we can proceed with our task unhampered, said he. Took the bin full of scraps of paper, went out, in a minute brought the empty bin back, and left again.
  3. Yet something was bothering me about this assignment. Guess the mere scope of the work was overwhelming, it was a lot of glassware… There remained only a shelf and a half for me to do, and I decided to make a break, to have a look about — what kind of a room it might be, and, well, what all this might mean… there was something weird about the whole business…
    And, standing next to the working table, I at last had a good look about.
    It was Khalfin’s place, that’s what it was. It was his very own space, his corner of the Universe, so to say, and I had invaded it, trampled upon it in my heavy boots. He worked here, and, apparently, often stayed for the night. There was a small bunk in the far corner, with an old, faded, rusty colored blanket covering it, instead of the cushion there was a rolled up jacket, I remembered I saw him wearing that jacket, on the way back from the collective farm field… in rubber boots, carrying the spade on his shoulder… and his face… One of our girls said — “unearthly face”, and “he is like Blok, Alexander Blok the poet, with these eyes of his…” Sometimes stupid females hit the mark. He was walking and bearing his face through the grayish drizzle, and he bore it high…
    Next to the bunk was a chair, there was a large dark-brown earthenware mug on the seat, with some tea left in it that was opaque and dull rusty in color, so strong it had been made, there was a fall-out at the bottom actually. It was said about him that he used nearly an ounce of tea per mug, and indeed it must be so. People knew a lot about him, the town was small, teachers, students, and he had been living here for long enough. He didn’t like to talk about himself, but of course with years information accumulated, and those who were curious about him could easily learn everything they wanted to know. The most enthusiastic investigators were the girls, and we learnt from them.
    He was a combatant, during the last two years of the War, was wounded somewhere not far from here, near the Baltic, and after the recuperation period in the hospital stayed, matriculated to the University, after the graduation they took him on the staff, he became the faculty member. Before the War all his folk, his parents, used to live in a small place near Kursk, and they all perished, to a man, and he never returned to his home town.
    I was observant, “you have a good eye”, he said to me once, and then, with a slight smile added – “but you could use some more attentiveness”. And indeed, I observed, but didn’t see, and I arrived to my conclusions only years later, when I began to think over that which I had observed. I have thought a lot about Khalfin. He was a strange person, that cannot be denied. I think that he used to be very much a hearth and home kid, greatly attached to his kin, his family. And he never managed to survive their death, becoming a lone one. Like a child who, having received a blow across his legs sometimes stops to grow, he also was, only in another, inner sense, a case of arrested development – and never became a grown up person. He knew no aim in his everyday life, had no simple goals that a person usually picks up while reaching maturity: to succeed, to surround oneself with a family of one’s own, to make a home, to arrange some sort of daily life, to make things easier, merrier… Not money – who’s talking about money! – money meant little in those times… but nothing seemed to be attractive to him at all – neither food, nor clothes, nor anything… on his entering the University he was allotted accommodation at the students’ hostel, and he still continued living there, without any housekeeping worth mentioning, amidst the non-stop night carousing… of course he had a corner room of his own, that was more like a slot, four square meters… the common kitchen in the end of the huge corridor… He never complained, never demanded anything, he didn’t care. He drank, but not heavier than others, Alim also drank, all the faculty members drank, because there was alcohol for laboratory use always available. Women? There was some oddity about that too, women seemed to be drawn to him, he didn’t mind them being drawn, but there was never any eagerness, or passion, or even excitement on his part, let along pushiness… some women would go away, some new ones would come along… he was sort of drifting, with his hold loose on absolutely everything, drifting on and on…
    He was slovenly and careless in his everyday life, he seemed to be roaming a room as if it were forest, as if he didn’t and couldn’t possibly see any difference… you actually began to believe that he might spit on the floor, or go to a corner, open his pants… Well, he did strike you like that, can’t be helped. Alimov winced — “a regular pigsty…”, but put up with it, because if he needed somebody to have five classes in a day – it was Khalfin he would ask to manage it, and if somebody had to go to a collective farm to help them dig potatoes in rainy weather – again it would be Khalfin he’d have to turn to… But when at work… he was an entirely different person. Normally he would move slowly, absent-mindedly – when working he was swift, elegant, precise, chain-smoking Russian cigarettes…
    Once I was struggling with my awkward hands – one was holding the forceps, the other the pipette… if only I had a third one!.. He had been watching my struggles for some time, then said:
    “W-why c-clutch it s-so… L-loosen your hold. Sh-shoulder d-down. T-turn your wrist… Like th-th-this…”
    “D-don’t s-struggle.”
    “N-never. N-never s-struggle with a b-body.”
    And smiled lightly looking not at me at all – into the air, into the corner.

    It was in autumn, in the beginning of the academic year, we had that centrifugal machine delivered to us, an iron box a yard long, a yard and a half wide, and a yard high, no handles, no wheels, no nothing, and made of the good old cast iron… Everybody was overjoyed, we had had only two machines like that, for the whole of the department. Well, they delivered it and left, but the machine had to go to the fifth floor, and it was like a couple of grand pianos…
    “The post-grads go look after the kids,” ordered Alim, “the educational activities must go on.”
    Kids – he meant the students, as for the post-graduates doing their research under him, Alim always had hordes of them, and they all vanished in the twinkling of an eye naturally, as for us, our shoulders were broad enough to bear anything, and we started on this lug and heave project. For some reason I always find myself drafted for jobs like this – “give a hand…” – and I, like a fool I am, hurry to lend a shoulder. “The three bays team takes care of the front”, ordered Alim, though only one of us was really “bay” – Filia the lab assistant, a powerfully built young guy, slightly retarded and mostly silent, we flanked him, Khalfin, who had chestnut hair, and me, I am so pale a blond that when I began to turn gray I hardly noticed it… The driver and the door-keeper came running to carry the sides of the machine, beaconed in by the prospect of free access to that alcohol for lab uses in way of the award, and the back end was handled by Alim himself and Yefim Goldberg, another lab assistant, once a physicist, a middle aged dissident bearing the stigma of one who had applied for the exit visa and was refused it, he was classified unto death. Alim the gleaner was quick to salvage him, “we can use a lab-assistant, but the orders are he never goes near the kids…”
    It turned out Khalfin and I were about the same height, we even looked a bit alike, both lean, with long sharp noses. Well, we did manage to bring the thing up eventually, and the deed was rewarded with a feast, alcohol galore, the atmosphere of unity, fake of course, an illusion, but a pleasant illusion. And I that day, it was the day before we were to get our scholarship money, hadn’t had any breakfast, and the voices turned booming, the faces grew distant, the space bloated to enormous size, and the skin on my face became numb, as if belonging to somebody else… Khalfin looked at me and said:
    “L-let’s w-walk. H-had enough of th-them. All.”
    At the end of the corridor there were doors opening to a small balcony that was hanging over the trees, farther on there was the slope descending to the river, over the river were some fields enveloped in gray mist… It was a nice place we lived in, and life, even if deficient in many things, was stable, quiet.
    “Fold your arms across your chest,” said he. I was surprised, but did as I was told. He looked at me attentively – “you are left-handed.” Again he surprised me, he couldn’t possibly know I indeed was born left handed, I was taught to do everything the right-handed way when I was quite small, and taught successfully, when handling a rifle, or a spoon, I did everything the normal way, everything…
    “Now interlace the fingers of your hands… like this…” and he showed me.
    Why not… I thought he was talking to distract me, lest I sank into stupor, it does help sometimes, if you focus on something important, and the spirits meanwhile are evaporating, and you grow sober little by little. But he looked at my hands and became gloomy, and said nothing. We stayed on the balcony for some more time, the world seemed to be a kind of a sea, with the leafage of the trees, the road, the river, the fields fluttering slightly, as if all of this was painted on paper, or on some thin canvas…
    Maybe it seemed the same to him too, because he turned to me and said:
    “Has it never occurred to you that all of it is inside us, everything there is… Some trick space, with special geometry maybe, and you are like a condensed clot of the whole world, like its nerve end… Well, a bubble, an islet… an island but actually a part?..”
    A bit too sophisticated for a couple of too very drunk men. And for me it was too sophisticated period…
    We stayed there some more time, and then returned. Don’t know why I remembered about it now…

    And one more incident. He had been watching me fret over the microscope, trying to find a better position, and said:
    “Mind you are careful about this left eye of yours, you are going to need it…”
    Twenty years later, when trying spectacles on, I remembered his words…

    Once we were having a test, and he was in charge. There were lots of tests, there was a test to each tissue, every week we had a test or some kind of an examination, Alim took things seriously. Khalfin was bored, he was yawning, staring out of the window, and girls took advantage of it most shamelessly. He had listened to me answer for some time, than gave it up, that’s enough, he said. He sat opposite me, and was silent, well, I also kept silent sitting opposite him…
    “Listen, you want to become a doctor, don’t you? Why?”
    I shrugged my shoulders, and said that it was an interesting job. And you do help people… sometimes.
    He said “yes, that I can understand ”. And then asked:
    “But can one help oneself, can one render help to oneself, what do you think?..”
    What kind of question it was I never even began to understand, but he didn’t seem to expect an answer. He stayed silent for some time, then said, well, ask the next guy to come in… or the next girl, how many of them are still there for me to see?..

    It is trifles like this that come to mind, which is logical, I didn’t actually know him, and we had a talk maybe two, or three times, if you don’t count conversations on general topics, in the presence of the whole of the class, so there was practically nothing personal about our relationships, you may say…
    And as for his room… Alim brought me to his room, said there was some mess I had to clean up, so here I am.
  4. Having had a good look about the room I turned to the empty boxes that were heaped on the table, and started to read the legends.
    It was horror that gripped me, horror. I knew Khalfin’s hand very well, his crooked letters that tended to overcrowd each other. On some boxes the legend was “left”, on others – “right”… on all of them, there were some other words written there too, but those I didn’t read, I was too stunned by my discovery – so it was his work, it was Sergeant’s work on the right and left hemispheres. I at once believed that it was so, and was at a loss what to do.
    Then I came to my senses, and started to reason.
    Since then I hate reason, that bastard can explain away and justify anything. It must have been some outdated samples, that had outlived their usefulness long ago, some long forgotten rejects… he was slovenly, wasn’t he?.. they were unwanted, unwanted, those preparations… after all, he did leave them behind, having been sacked, he did disappear… Faulty samples, failed experiments, extra copies?.. Suppose he was researching a new method using those, was trying something out on them… could be anything…
    Yet I had that feeling – my conjectures were fallacious, fallacious, all of them…
    After all, it was no concern of mine, I was asked to give a hand – I am giving a hand. Let them sort it out between themselves, I have my own road to follow.
    So I resumed, and cleared the remaining shelves. The caustic was smoking, eating away the preparations, I still had some doubts, I did, yet I also had some explanations grown, and I was calm, I was taking off, opening, picking up, dumping in, dumping in… it went on for ten minutes, or more, I cannot tell exactly. I moved like an automaton, like a senseless creature, nothing stirred inside me, but a very, very feeble worry: suppose it is something important after all, what am I to do when I meet him, how am I to look him in the eye?..
    Silly of me to think about it at all… Alim ought to know… it’s his responsibility… it is no concern of mine… it’s my last days at the University anyway… soon I will be off to start on my new job, I will meet new people… and there is that leave I am going to have before starting on my job – I will go to the Crimea, never mind I have little money… they say the air there is something special, it is the eternal land… much do I care about science… “right-left…” this concerns me in no way whatsoever… interesting? – yes, very interesting, but – I am saying goodbye to all this.
    I wanted to cure people, that’s why I had been dissecting corpses, making preparations, staining them, as a good student should, I had to learn to do everything, it’s not in the capital that I am to hold my office, who knows what the situation might demand of me… I happened to walk into the midst of this incident by pure chance. I liked him, I liked Khalfin, our Sergeant, I did my military service too, after the War of course, and I had great respect for real combatants. Besides, all those books I’ve read about soldiers, I’ve read a lot by Remarque, and I’ve read “Arrowsmith”, about doctor Gottlieb, the microbiologist… I admired them… for me Sergeant was a mixture of a Remarque’s character and Dr Gottlieb, a stern and incorruptible hero…
    Alim entered, looked at my handiwork, and said:
    “Thanks, laddie, now some new kids will have something to make their scientific studies with. You may go.”
    I returned to the hostel and forgot about the whole thing. I didn’t forget about it completely, the way I keep forgetting things now, but I shoved this into some far corner. I used to have lots of such corners at the time, unlike now, when my brain is like a dried up lemon.

 The Island Again

1.

Yet I do remember some things… Why this, but not that, why one, but not the other?.. How many nice, useful, joyful things chuted into this yawning chasm, chuted down there just like that!… I make an effort to remember – to drag them out, they crawl out reluctantly, your grip upon them loosens, you step aside – they are instantly gone, and the former pictures and moments come to take their place, independent from your efforts… strange, unwanted… they keep alive… no effort required… they are drifting before your eyes, drifting… A chance glance… a beggar of an old man… he looked… he said… what business had I with him?!… Yet the memory persists.
With this, the unchangeable, the constant, I have survived, this is my Island, my refuge and my punishment. I am alone on it, unwanted by all, understood by none… But everything here is mine.
That’s how the first book I have read returned to me – as a remembrance and a jeer. The Island turned out to be not at all where I once dreamt of finding it.
And as for this place here?.. – simple skills that help to survive in the crowd – no joy, no Sunday kind of swing… trivialities, and spare parts for old motors.
So what is it that is always with me?

2.

It is hard… Some separate words, some gestures of people whom I came across without meaning to, by chance… Some sounds, whispers, smells… The taste in the mouth… Night, several words that were said… Touches, they are more reliable than eyesight… Acute pity, shame, pain… Compassion, unexpected, incomprehensible… Several live things: that birch-tree, that fence, those leaves, that moss growing near the road. The gaze of a dog looking at you, of a cat… All of this is near, and emerges readily, reveals itself by its own accord – before your eyes, in your ears, in your hands, at your fingertips, in your mouth, in your belly… it doesn’t persuade you, doesn’t defend itself, doesn’t dispute or reject anything – it just comes by and takes its place. All the rest immediately shrinks, withdraws.
And if at first it was possible to straddle both here and there, one day that changed. I disappeared, sailed off to my homeland, where the mystery is buried, the enigma, buried in an invisible and imperceptible manner, permeating the very air, embedded in the details… that is where my true image, my true form dwells, where the fountainhead of all the mistakes and achievements lies… was it possible to foresee, to avoid?.. Actually everything, everything has already happened there!.. and without filth, trash, unnecessary words and distressing blanks that dilute life, that’s why life is such a garbage heap, beauty and filth mashed together… the inevitable which I disappear from occasionally… to inevitably drop back into again.
Father, from whom I had it passed down to me, suffered more than I did, too forbidding was the reality surrounding him, he could afford going into retreat only on rare occasions. I can do it more often, even if at some small risk to myself, actually the damage is negligible, never found anything graver than a scratch or a bruise upon my person on return.
Maybe the world and the humans are changing for the better after all, and now are less inclined to treat those who ignore them cruelly?
Or it’s just that I have been having better luck, any mechanism would have some chinks and cracks in it.

  1. Over Mother and Father’ bed there hang a single-leaf print, a woodcut, a woodcut engraving, an octagonal block of yellow with some pinkish tint wood, framed in a modest also wooden frame, the surface bearing a representation – once upon a time a Chinese craftsman had extricated from a mass of live matter a room that was very much like this one, a bed, a dying old man on the bed, three women, one is bending over the sick man, the other two are near the table, on the table there are some fruits in a big basket, adorned with leaves. Their faces, rising a quarter of an inch out of the yellow and pink wood, devoid of any meaningful expression, smiling the eternal smile, are turned to look at me.
    “Again you fail to understand,” the old man on the bed is beginning to lose his patience. “That I have been there… it’s a story, a tale, everything was not like this at all!.. Some crank had conjured up a pack of lies, a hack-writer, a journalist, and made himself famous by it, he slapped up a heap of novels later, but only this story of his remained. He distorted the very essence, he sent me overseas to the other end of the world… That was not the point at all!..”
    At that time I believed him to be raving… and later I myself started to rave, I turned out to have inherited this propensity from my Father. Not to live, but stay in the presence of life, inwardly always striving to be away!… All my life I have been ashamed of this ability of mine, as if it were a kind of a vice… and yet in my old age I returned to it, again I am striving to get to the very beginning… not to make amends, not to fix anything, that I don’t believe to be possible, it’s not that – just to live it through one more time. This bed, and the wall behind the bed, the live matter of the old boards with traces of paint, from beyond the layer of the worn-out raddle shows some green, which is even older, and beyond it, even deeper… — that’s the true time for you, the live strata!… — something gray, or yellowish peeks, it isn’t even possible to discern whether it is paint of the flesh of the board itself… And right next to it is the woodcut engraving, the eternity of life as captured with the sharp crooked knife.
    I have seen a knife like that, an old Korean was wielding it, he was carving whistles from wood at the old market, and I stood near spellbound by his slow unconscious craftsmanship. He was cutting off, planning off, he was incising with a carefully and unerringly performed circular incision, and the twig would break with a thin and short wheezing sound that only a live creature can produce, one that has been breathing, and suddenly the throat is caught, and out comes this short stopping sound, a wheeze, a crunch… I heard something very much like that on the ocean shore, when standing behind a tree, watching the savages, the aborigines, land from their boats, jump ashore with their strong bare feet hitting the dark wet sand, that coarse, crumbly sand, and the heel, each time it made contact, struck the ground, forced its way in making an impression…a short wheezing sound… a broken twig, the knife… as if I knew it always…

4.

From the woodcut engraving glance effortlessly and aimlessly moves to the kerosene lamp, that is now burning brightly, there was no other kind of lighting – no “real” light, they only told me tales about it, they were city folk, the War crushed them badly, but didn’t erase their memory – a thousand years ago it used to be like this: silently and instantly daylight would come to be from darkness, that was the electric light reigning overhead. And later this light indeed would switch on for me, would for a million times – that has come true, that has got fixed, it was working, it was shining, and yet invariably failing to be the thing. At the very core it was still that same kerosene glow-worm going, feeble, wavering… stinky, not just “lighting”, but a part of your life… it was richer, sterner, deeper – more alive, and only next came the other one, the dazzling and noiseless one, that produced never a whisper, nor a waif of smell…
And now the backward movement of the glance – to the semidarkness, the bed, the woodcut engraving, the Chinese…
“He was a self-taught man,” my father would say, “his name was Lin Biao, yes,” would he repeat knitting his brows musingly, “I believe it was Lin Biao… It’s important – to remember, nobody remembers him now… This man Lin Biao suffered the loss of his family, and for many years lived on a small Island… a Deserted Island… fishing, and there were goats there… on that Island… and then he made his mind, when quite an old man already, picked up his knife, which he had used for very different purposes, on many, many an occasion, and started to carve… And when he was carving his face registered nothing, that’s why I like the Chinese, they never go into the fussy premature raptures over their own creativity… and they have no fear, they are the big children of nature… Now you always hear people talking about “reason, reasoning”, but the ability to be aware of one’s knowledge and aptitude is not enough: it is the ability to see and feel that makes the foundation of everything, people forgot about it, the world became dry and paltry, turned into an inventory of things one is expected to possess, if you please! — and things themselves closed up, locked us out. But some of them are still alive…
The Island is hard to bear, what is going to remain of me, just think about it… There is a beast sitting inside me, a brute of a creature I myself have produced, it is eating me and smacking its lips, each morning through the wheezing inside my breast I can hear it smacking its lips… What is to remain, have you ever thought about it, what is to remain? Things, children? And where am I? Where have I been, generally speaking?.. What has grown, taken root, what is thriving on my Island?.. Nobody can understand it, all think it strange and absurd!… What for have I lived, what is to remain of a just one more state in the world, one more shred of life and fear? Nothing will remain, nowhere. The Island is sinking, sinking, going under the water…”
Those feverish ramblings became a part of me, and I… I continued to nurse my reveries about the quietude, the peace, about the place of my own…

5.

He was going under, moments when he regained consciousness were sparse, and then all of a sudden one morning he was sprite and vigorous, sitting among the pillows, eating porridge…
That’s memory for you, that confounded traitor!.. he was half lying, he was practically a skeleton, the black hole of the empty mouth, the dry tongue… he could hardly swallow that porridge, after each spoon he would strain his neck like a wounded bird, looking at something before himself that only he could see. The lamp was smoking, the tiny flame eagerly grasped for and consumed air that was streaming fast in its haste to be drawn into the part of space that was confined within the light glass, over the mouth of the glass the air was fluttering and melting, it trembled, it twinkled, and the only stable thing about was that white-hot circle of glass, that brim, that enchanted passage through time.
“But what is to remain, what is it?”
I didn’t mean to cause him any anguish, but my need to know was great, and only he could help me, because things he understood were many, and he was like me. At that time I was trying to believe in God, a supernatural being that is supposed to have made us, and hold sway over us, determining the whole of our life, having reserved for us the free will though they say, but what will is there to talk about, and how anything may be free about that will, where can it possibly fit into our life, if you get born without your consent, and die contrary to your wishes?.. Faith that emerged from fear before life and death I deemed repulsive and humiliating. And I was prepared to agree that existence was meaningless, but for a flicker of a question that was stirring in my mind – what is it that remains after us, here, on this here earth, I was never much bothered about any other places. There where I am not integral, whole, complete with all my bones, my flesh, my fears, my sins, pangs of guilty conscious, anguish, pride… there could be no continuation for me, those abridged joys, rosy and fleshless, are false and uninteresting, they equal death.
And yet I was demanding something from my father, trying to get through that capsule of bitterness and fear, through all those “nothing will remain, nowhere” of his.
He wouldn’t answer for a long, long time, then he raised his eyes to look at me, and I saw the white of his eyes return from the depth, from the darkness they had sunk into… fill the eye-sockets, the angular holes in his skull over which his yellowish worn-out skin was stretched so very tightly… the color that Nature had borrowed from the canvases of the old Dutch, where white lead is engrained in the prime coating…
“To remain – are the leaves, that’s what!”
He shouted it out, and after a moment’s consideration, or after staying still for a moment, because it is highly unlikely that he needed to consider the matter at all, he uttered that which he had known for so long:
“And the grass. And the trunks of the trees too, though for them it is a much harder job, they are vulnerable.”

6.

And now I repeat after him, with confidence and determination. To remains after me is also grass, it is. And the leaves, and the trunks of the trees. I would, on consideration, also add – the sky, because I know what it was like at two distinct moments… no, three moment, that nobody but me saw, nobody on earth noticed, but they were, have been… yet I remember them not with the profoundness and acuteness that would have made me cry it out without thinking, as the first and the sacred word. That which you utter after consideration is false or incidental, and doesn’t matter. Grass doesn’t consider, never a murmur, nor a shout from it, it is omnipresent, scorning neither crevices, nor scars of the earth, nor the pyramids, it is noiselessly conquering all, it is winning over, without struggle, always… So I, just like he did, will go into the grass, into the leaves, they live eternally, even if being burned, carried away by the wind, trampled over by rain into a mass of dirt – still they are indestructible.
And I will live – in them, and, maybe, in the tree trunks too, if I am to be that lucky. And a little of me will live in the animals that are always in haste to pass you by, you inspire them with fear, therefore I side with them. You inspire every creature on earth with fear. Some might find this flattering, yet it is just dirty.

Youth doesn’t win, but it knows how to shove a lot into some back corner. Father died, I forgot him, I was a student at the University, and came across those two people, Alim and Khalfin.
Nobody offered me any choices, I was used as a tool in the perpetration of an unforgivable deed.
But no, I did have a choice, I figured everything out rather soon, I should have said no then.
He would have destroyed everything on his own anyway, Alim would. And Khalfin would have died all the same.
Sure, I couldn’t have prevented it. But I shouldn’t have helped.
Nevertheless, it was Alim who died, and Khalfin – who remained. It is so and will go on like this till there is at least one man who knows about it.
I – am.

 Khalfin’s Death, My Life

1.

Several days later I dropped in to the faculty, a girl I knew worked as a lab assistant there. I came to say goodbye, I was departing the next day.
I had no premonitions, I was sure that Khalfin had departed, had disappeared, leaving behind some glassware he didn’t want any more… Maybe to start somewhere else anew, maybe to forget about his crazy idea altogether, nobody believed there was anything to it after all.
I came – and got caught in it, to be lost for good.
I ascended the stairs, the entrance door was half opened, I entered and proceeded down the long corridor, peeking into the doors, to the right, to the left. Not a soul about. I was surprised, it was the height of a working day, there ought to be hustle and bustle, young post-grade researchers feverishly preparing for the lessons, people bursting out of the doors, talking in loud voices… Yet it was quiet. Though I did discern some stirring and murmur coming from somewhere further on, and moved to the sound. I zeroed in on it and found myself at the very same room where Alim and I had done such a great cleaning job recently, a few people were crowding in the open door, they stood still and were silent, only now and then exchanging a word or two in whisper. They were not all that tall, those people in the doorway, so I came closer and looked over their heads inside.
There were two guys inside, wearing civil clothes but showing military bearing, and one more man whose bearing was not remarkable in any way, the two were watching the third one work. He was deftly and skillfully looking for fingerprints and recovering them, picking up with forceps certain objects from the table and putting them in plastic bags.
It would be hard to find a more banal cliché for describing it, yet that which I saw made a forever impression in my memory. There was some filter paper neatly spread over the table, it was a wide sheet of paper, it was hanging down the edges of the table. On the paper there stood a large mortar, with the pestle lying nearby, and next to it was an enormous syringe, for horses maybe, with the hypodermic needle the gorge of which was so large, I had actually never seen the like of such before. The paper and the floor around the table were bespattered with tiny red and violet specks, in the mortar, at the very bottom of it, was some small dark residue and there was a little of pinkish water over the residue. Next to the mortar lay a piece of gauze, folded several times over, the gauze was tainted with pink… And several large pieces of cotton, brownish-red of color, black in places, it was only after some time that I realized that it was no cotton, what cotton, why would he want any cotton!… they were large clots of congealed blood, lumps of curdled blood, what had he turned his blood into, it defied comprehension.
The girl I knew was in the crowd, she was having a quiet cry and blowing her nose, little by little, talking in whisper, she told me the whole story. Later I heard certain things from other people, I talked to the nurse and the woman who was the cleaner at the casualty ward, and, I guess, that added up to a more or less complete picture of what had happened, though, of course, I never learned anything about that which was of the utmost importance — about the despair and anguish of the man who had committed that deed, this will stay an enigma forever, as well as his passionate desire to die.
But I have had enough as it was, I had got it in full measure, to last me all my life.

  1. So Alim kicked Khalfin out, the latter went loafing somewhere for a week, then returned to pick up his belongings, and saw what there was to be seen. Judging by his blood counts he had been drinking surprisingly little, so it couldn’t be blamed on liquor, it was the empty shelves that did it. The poisons were locked in the safe, the keys were to be found in the pocket of the working smock of Vera Pavlovna, the chief lab assistant, he knew about the keys, but didn’t want to make any trouble for her, and for some reason he wouldn’t settle on hanging himself, or jumping out of the window, why?.. Why did he choose something so very surpassing imagination and so horrible?.. I have spent my life working with an ambulance team, I saw a lot, but never have I come upon a case like this.
    He decided to produce the poison himself, get the mercuric chloride from harmless calomel, an insoluble mercury compound. That’s very simple chemistry: add some potassium permanganate to calomel, pour in little water, grind the mixture into paste in mortar… He did everything with great care and precision, then filtered the stuff through the folded piece of gauze… He produced quite a supply – enough to do a regiment of soldiers, a batch of college students… and then inaptly, improvidently added too much water… Though it is a bit bizarre to talk about providence in such circumstances, isn’t it? At first he decided to drink it, but it made him vomit at once, and he grew anxious that that which stayed in might not be enough. And he found that large syringe, picked the needle with the largest gorge there was, that horrible stuff wouldn’t go through any thin needle, and tried to inject the solution intravenously, attempting it many times at many spots, but the blood congealed quickly, the veins wouldn’t take as much poison as he intended to inject. The first dose would have been enough, but he had to inject everything, to make sure they wouldn’t save him!… So fierce was his struggle against life, that he must have ceased to feel pain, and started to inject it into his arms, his legs, wherever he could reach… At last, having done everything he wanted to do, he just stayed sitting at the table, in the morning the janitor found him, he was still breathing.
    I saw that casualty ward afterwards, everything was bespattered with blood there, even the window-panes… the floor, the walls were also dotted with the same small rusty colored specks, the nurse and the cleaning woman were washing them off and crying. They did their best to save him, trying blood transfusion, solutions, cutting out the locations and muscles where the poison lingered, but all was in vain, he was dying, and he was struggling desperately too – he didn’t want to be saved, didn’t want to live.

3.
I left the casualty ward, it was in the same building the faculty was, only across a small yard. Next to the casualty ward there was a small room with its door opening to the corridor, a tiny lab for making some preparations right on the spot, close to the operation room, the casualty ward, and the morgue, which was a small building round the corner.
I started down the corridor, and suddenly there was a man in front of me, he went out of that small lab, and also headed towards the exit. He walked slowly, as if he had difficulty discerning the light. It was Alim. He heard my footsteps and turned round. His face was gray, his eyes were white, I realized that he was terribly, stone drunk. They used to keep a small storage of alcohol in this small lab, for preparations as well as for the night-time vigils, about a liter maybe, and, I’d reckon, he had drunk everything there was. Yet he recognized me, his eyes focused and stared me in the face. I didn’t know what to say to him, he spoke first.
“It’s not your fault, private soldier.”
He had called me that before, not once, he was aware of everything, he understood everything.
“It’s not your fault. He was off his rocker… A maniac… Some silly slides… A crazy idea, crazy and harmful… Different hemispheres indeed – ha! Three attempts to defend it – and failing all three times!…”
He stopped, it must have dawned upon him that all those words he was saying were off the mark, beside the point!
“I can’t bear the sight of you, go away!.. It just never happened, and that’s that. Anybody would say the cause was drinking heavily, that he did it under the influence of a bad hangover. And I can stand it. I got my orders, I sent my whole regiment to be slaughtered under fire, and what for?.. Now there is one more… But I can stand it… What an idiot, what a cretin…”
It was a mixture of anger, fear, and revulsion that I felt, what filth he had dragged me into!… I wasn’t thinking about Khalfin at all at that moment, it was only later that I started to think about him, and at first I was frightened, I was stunned, overwhelmed by all those details, I really don’t know how to name that feeling… After all I am a man of the Island, since childhood it was like a law for me that one must skirt contentious issues, “no boon gained, no damage done”, the primary rule is “not to harm”, and so on… And to be caught in a mess like this!… As the result my life went off the track. That shock made something shift inside me, and the projected path became different. Was it for the better, or for the worse, that’s besides the point…
It’s now that I have some words for it, then I had none, and a strong desire to strike him!…
At that moment his face twisted and froze, and I saw that he was crying, he was talking nonsense and crying, with real tears, laboriously and quietly. I walked around him, and went out of the building into the bright air, and left, and never met him again.
Nobody ever learned, nobody ever even bothered to enquire about those slides, people grieved some, gossiped some, a nice guy, a looser, himself screwed up his own life, heavy drinking was the ruin of many a man… and forgot about the whole incident. Alim with time became famous, he was elected a member of the Academy and all this kind of stuff, and actually I did come in contact with him one more time, though he couldn’t see me, and I was seeing him on the TV screen, and it was by chance too, yet, with life never failing to surprise us with most amazing coincidences, it happened to be exactly at the moment that was very, very trying for him, when once again he was to receive a blow, and so was I.

4.

About thirty years passed, I had quitted the ambulance job, was working part time at the local clinic, and had that woman living with me at that time, a doctor… It was evening, I was sitting in the room reading, and she was in the kitchen, watching TV, and suddenly she called me, what an interesting programme, would you believe it, they made a discovery that the hemispheres of the brain are different, one lobe is for reason, the other for feelings!..
Something sank inside me, I dashed to the kitchen, and made it in time. Some young guy, a cheerful foreigner, charts, diagrams… several people sitting at a table, among them Alim – enormous, bloated, with his lips and eyelids turned out, I hardly recognized him, but it was he. Leaning forward, with his palm at his ear, he was listening, listening, listening…
And then it flickered off, but I had already got what it was about.
Several months later I read in a newspaper that he died. Of course he was ill, very ill, still I’d like to think that it was this incident that finished him off. It didn’t matter actually whether Khalfin was right or wrong in his theorizing, whether he was a genius, or wasn’t a genius… But Alim would never think along these lines, at first he firmly believed that to shoo away a fool and looser to make room for a better person was the right and proper thing, then, presumably, saw it as a horrible misunderstanding, a very unlucky coincidence… but it was only an idiot of a lad, his thesis trash, ravings and nonsense!.. And suddenly it turns out that it was no ravings, and no nonsense, but worth the Nobel Award, so that which happened was not just an accident, but a double murder.
But these are my conjectures, it might have been nothing like this at all, humans are in the habit of making mistakes, and horrible mistakes, and generally are much more likely to grow callous, than repent.
And I felt even more bitterness. Justice, if it ever wakes up at all, arrives too late, always too late.

5.

And then…
I went away, and started on my job, and at first there was little change. No, I mean I was badly shocked, but I didn’t blame myself all that much, how could I possibly know, I was asked to give a hand – I obliged… If not me, somebody else would have done it. He would have ended up dead anyway, etc.
There are things that are hard to bear, though at first it seems that you have got over them, have had it like a whooping cough, and are recovering nicely. The internal injuries are hard to spot and the most dangerous, and something happened to me – I ceased to find my own company amusing, and I used to enjoy it, I used to find myself interesting. I used to anticipate life, and now each morning I had to make myself to live, I shambled to my day like to a very boring lesson. I was not in a mood for living any more, I lost those high spirits that made me eager to live, and gloomy were the days that started to drip by ever since. Before I used to dream about my working in the clinic: pondering over cases, making mental efforts, going into details, searching for causes… I tried to live up to my dreams, and failed – it was depressing, interminable, one could never be certain what brought what results … I rushed this way, that way in my confusion, lost sight of the goal, and I cannot go on without a goal, I am not that kind of a person.
All the good and all the bad come by chance, though of cause it also matters whether you catch on that chance. I was asked to replace temporarily a doctor in an ambulance team, I agreed… and stayed for good. I grasped for that job with both hands… to save, to save unconditionally… That story?.. No, I haven’t forgotten it, naturally, but wouldn’t remember about it for months, and thirty years flicked by like this. Never begging off, already the oldest in the team, irritated from constant lack of sleep, with my hair always tousled, day and night, hurrying to get now here, now there… I rendered help, saved, those whom I could save I saved… Could it be that I hoped to come upon a like case and save?.. I don’t remember, it’s unlikely… and naïve too. Though the best deeds come done from being naïve, when you believe that your cause is worth your life, the way Khalfin believed it. And as for the youthful old men, wise and cynical, I have seen enough of them… and what did they all come to?..
I foresee the complaints being lodged, why, you outline the whole of your life so sparingly, with a few strokes, as if it never were… Can’t be helped, my life did become a thing outlined sparingly, with very few strokes, since that day. No, I mean it was full of events, various events… but as compared to that incident they were all trifling and vanity of vanities, that’s how I felt about it, and what one is supposed to listen to but one’s feeling?.. And before, before that incident? – some curious reader might ask – why be so taciturn about that period? But what would you care about it, before that I was doing my military service, there was nothing out of the ordinary about it, it was just like with anybody else, other people have written about such things. And even before that – how about the hatching from the Cult of the Leader experiences? – why, where else could anybody of my generation hatch from, may I ask, and I deem discussions on slavery versus freedom tedious, these palavers give me headaches. Of the utmost importance is not that which you remember and know, knowing how to talk one’s head off is a common skill — of the utmost importance is what it is that you live by, and there is something specially strange about it: as it turns out, talks are talks, rules are rules, but life goes on on its own, and only life shows what you have hatched into in the long run. Conversations, discussions, shared bedrooms and kitchens… but later each goes to live through that which is destined for him to live by himself, and this is the main thing, the loneliness of any single creature, of a cat, or a flower, or a man… What else is there to talk about outside this insurmountable loneliness?..
But back to my narration… The emergency calls, this saving business, left little room for life as it is, it was a lot like running down a narrow corridor… What next? Once we had a call, cardiac massage, and I was alone, and it would overstrain even a young man… The running came cut short, it must have been a weird sight – a young robust guy prostrate on the floor, and next to him is sprawled senseless a lanky lean old man with a shaggy beard… They brought the young one about within an hour, and I came to only in the morning. I was no more a man of considerable physical strength, I got myself transferred to the local clinic, to the surgery at the outpatients’ department, which meant small injuries, stitches, cuts – trifles, I invented a couple of things, nothing close to Khalfin’s level, yet they were useful, practical things… Then it started getting foggier, foggier, I kept forgetting, forgetting… the fog crawled up to the very yesterday… At first I welcomed it, let that story fade away at last!.. Fat chance!.. Anything would fade away but it. Wouldn’t work on it.
At last I indeed am alone, like my youthful follies suggested… I started to go back, further and further back, to Father, to our conversations, to my Island… But even there it was one and the same thing happening over and over again, the road, the ravine, the Anatomical theater, Khalfin in the semidarkness telling us about what a strange thing science is… And yet it is the only place that attracts, that draws me, I return there, clamber over those days, expecting some clarity, some, well, fulfillment to come… that one day the whole of the picture will be revealed to me, the whole of the meaning…
It so happened that all my life I spent saving, saving… then I came to my senses practically in the dark of the nightfall… at the sunset of my declining years, to word it flowerily, you do like it worded flowerily, don’t you?… and now I see – that is what has to be saved!…
Though it is too late to save it.
But no, there is some sense in it – at least to say… about things, faces, beasts, whom nobody but you know about.
Sergeant, Andrey, there is nobody to say it for you. And it shouldn’t be like this.

 Again Today

1.

But returning to the topic of the day: my Island has sailed away leaving me marooned in that common triangle of ours. Cringingly crept I back to the current moment, a supporter of the universal order… flickering hither-thither will drive anyone crazy, will exhaust anybody’s patience, one has to stay within reason even in craziness!.. Now to facilitate recalling the recent events, the highlights – a shove, a blank, the world shuddering but holding together, the light in the Universe blinks then steadies, the order is restored. Just a moment ago I, like in a delirious dream, was running, sliding, laughing, with my friends following behind, my boots were squeaking from strain, but holding… and then it is all over – and I hear a stranger’s voice, I see different eyes, and I myself am different.

“Hopping about again! One day you will hop to grief, old man…”

An old woman, the threesome on the bench, the old dog, leaves, autumn, my triangle… well, I am about to dock, hello everybody…

2.

I used to think – ocean, sand, palms, warm weather all year round, and silence, but it proved to be colder and simpler. It turned out that I have my Island about me always. Right at hand, all you need is to make a leap. Of course it implies having had a good deal of your life swallowed up in an instant, gone to the deuces, vanished into nothingness! A half actually, what’s left is not all that much… Well, hell with it, as likely as not there wasn’t anything of value in it. And yet, isn’t it weird, to have a gap like this to explain away – I mean here it starts, mumps and measles, Father and Mother, frolics and capers, curiosity, vanity, exultation, waving one’s arms around in excitement ridiculously, petty fancies, paltry passions, smiles, promises, longing for that which is beyond the horizon… there was something stirring up there, in that great distance, wasn’t it?.. Then one, just one single act was committed, not even a lengthy act, and it was committed casually, but everything underwent a shift, all things without any exceptions turned showing a new side up, twiddled, twitched… and then it slowed down, went still, equalized, and came to its end – now, here, forever…

Resulting in an outcropping of an entirely new set of questions, of local relevance, so to say, for example, who am I, what has been happening to me, where do I live now, this is important for the gross process, for the sheer survival, everybody has to have a cell, a closet, a share of the floor, a bed or a place in a bed, or a corner in the basement, otherwise you won’t last long… Though one cannot but wonder what “long” might mean when nothing lasts long.

3.

The old are disliked, in the past they were strangled or drowned, or left alone to die, and nowadays they are also left alone, and even if not left alone they themselves will stay alone, there being no other way, there coming this moment – the time has come! — whereupon there is no footsteps, no sliding, no laugher behind your back. A peculiar kind of understanding dawns upon you, of matters which earlier were only hinted at, were outlined only briefly, a subject of idle chats, of a theory never meant for application – we do like to banter, about this, that… Farther on you go alone, by yourself… No, it has been glimpsed before, now and then, felt like an icy draught, but in secret, deep within, when all around you things go loud, there are crowds, people laughing, patting you on the shoulder… and you forget… And now — it comes quiet, cold, as a hefty lump out of your belly that has always been dwelling in there dormant… — and now there are no polemists about, no fellow-travelers, no escorts, no guides, no enemies nor friends, you are alone, from hence on you are always alone.

Well, OK, if I have to do it alone, I will.

4.

“Robaert, Robaert…” they call me “Robaert” down here.

Never ask anything, never enquire about anything, never expect anything from them. This is my place, in between these three houses, on the lawn with patches of grass and patches of naked earth, trampled hard, worn to the very flesh, to the raw muscle skinned bare – to the caked gray and yellowish soil… And with some small shaggy bushes, above which four trees jut, stocky, plain trees, with their lower branches badly tattered as the result of the abusive treatment they get from the kids, “our scions”, and farther on is the road, on three sides roads make the boundary, and on the fourth there is a precipice, the land is overhanging the ravine there.

Well, here I stand leaning against a tree, it is daylight, the sun is behind flimsy clouds, it is peeking out now and then, child’s play… It’s warm, I am dressed quite suitably, the most important thing is that I have the muffler on – wrapped around my throat and covering my breast, and my boots are fine boots, their square toes are like flat snouts, they are sturdy and strong enough, even if lacking shoe-laces, there are only some frayed bits and pieces in way of shoe-laces. It must be a significant personality feature – the habit of walking about with one’s shoes unlaced.

Think of it, I have put it all wrong: it wasn’t me who fell out of time, it was time that fell out of me, natura abhorret a vacuo («Nature abhors a vacuum»), all voids are human made. Everything, but absolutely everything is in its proper place, and there are no miracles to witness, besides it is not yet freezing cold, it is autumn, a kind of autumn that is rare for our parts, the leaves are still alive, even if summing it up, and the sun is in its place, it is sauntering across the sky pretending nothing very special is happening, its rays are stalking me stealthily, they are making contact with my skin warily, as if I were a somewhat extraordinary kind of creature.

To the right of me stands a nine-storey house, a tower with a single entrance, to the left of me, in about fifty yards distance, is the second house, that is exactly, or almost exactly like the first one, except that it is built not of red brick, but of yellow, and the third house is red again, it is located a bit farther off, closer to the road. I am positioned on the longest side of a right-angled triangle, I can’t remember the name at the moment, it slipped my memory… but the short sides are called catheti, I am squeezed between the catheti, they squeeze me from two sides, and on the third side, which is behind my back, is the ravine. That is my three corners of the world, my space, my triangle of earth.

I have already told you about the grass, which is the greatest of my allies, in another spot there is some sand, a friendly territory, it is the playgrounds, but the children are in the way, a few creatures uttering pointless and piercing shrieks… next is a fallen tree, it is meant as a seat, to sit upon, but I won’t get close to it, oh no, this ambusher of a tree is lying in wait, and it is against me, which is understandable: its three main branches, three arguments, three stubs are aimed at me like so many deadly gun-barrels… it will never forgive, not on your life, not for anything, even if I had nothing to do with it, but I belong to the same race… And there are no benches about, why, I wonder?

The entrance of the house to my left is in plainer view, the door is wide open, do come in and feel free to go wherever you choose, but I am still ignorant as to where I am to go, I haven’t figured it out yet… It is growing chilly, it’s windy, the drizzle of a rain was on then off, it is surely somewhere about here that I live. I have been travelling to parts far away, over there I have been laughing, running… yet back here I am, you can’t but acknowledge it, I am back… Those who are wont to disappear are disliked, that is normal, that’s breathtakingly natural. You always eat the dust, everything invariably ends this way, which means all is fine and nothing is amiss, things are as they ought to be.

Common space easily captures and draws in from the outside alien particles, figures, faces, sounds, conversations… all, all things, and appropriates them, deprives them of individuality, uses them…  Falling out back here is a lot like sliding down a slope… or it is sudden – the precipice, and you are in the pit… The Island, on the contrary, is Deserted, there is nobody there, a stranger might look in, but would at once back out, the environment being non-survivable for him… like a diver who has dived to too great a depth, he will do his best to surface as soon as possible, cough all the foreign substances out, and go back to his own safe place… Even I cannot stay there long – face to face with sad truths, with people who are no more among the quick… I’d pay a visit, and come back.

In the long run the duality will reach the fatigue limit, will bring me to the verge, to the point of no return and no advance… following which nothing will remain of me but some grass sadly out of its mind.

Whether I deserve anything better I cannot say, but I think this kind of end is not all that bad.

5.

It’s not long since I have left home, that I am sure of: my hands are empty, my boots are without shoelaces, and you can’t go far without shoelaces. And I have only short bits instead of shoe-laces, and they are not even tied… I remember many a thing actually, though not from my yesterday – which is no great wonder, considering years of my life have mysteriously vanished… They contained a lot, those years, that failed to stick in memory, but surely did exist; I have grown old, and idiots who do not feel any changes, do not grow old. Living those years through exhausted all the strength I used to have, you can see it by my hands. I guess one can see it by my face too, but there are no mirrors about.

I am looking at my hands, they are heavy, with swollen black-and-blue veins, the skin is transparent, it is light grey, whitish, covered with coffee colored spots… These are my hands, who’d dare say they are not… And I cannot but know, by my feet being so heavy, by this skin veined and spotted, by the difficulty I have keeping my back straight, my head high… by all, all of this – the thing is done, even if how and what for are as unfathomable as ever, yet it is done, everything has already happened. Happened precisely this way, and not otherwise!… If that event had never occurred, it could have taken a different turn, but to regret it hadn’t… to regret it hadn’t would be too simple.

6.

The miracle has flicked by, I have been running, sliding, laughing… and suddenly – find myself at the very end.

The changes that memory undergoes, the quality it acquires, is much like a spot getting callused from a tool which is awkward to hold – at first it causes pain, then comes numbness, insensitivity to small pricks. It is much preferable to keep silent about the whole thing, nobody will help, they will just pile up no end of meaningless words, and with easy heart leave you by the side of the road.

What I mean to say… I mean to say that it is much better not to involve people around you into your own affairs, when you are settling scores with life – each having one’s own to deal with. What can be done though?.. one can slowly, little by little, search, restore, struggle along to clarity…  mending the torn space.

I consider possibilities, and see no other way out.

Except that one can always get out of one’s mind for good, and slam the door.

I am not crazy, after my wanderings I always return to the right track, get back to the true and only one. But I never attempted self-deception, which is unforgivable where life requires devotion to petty detail and tiresome fuss over such.

Khalfin’s theory got the better of me in deed, in real life, avenging the betrayal. The structures of feelings defeated the structures of reason, and destroyed them, and deservedly.

I had a hand in obliterating his discovery, but it emerged once again, in another place, many years later. And that is how it ought to be, the truth being that eternal grass that will find a crack to grow through in, that’s common knowledge.

Alimov, a bloated yellow man, was listening in silence, with his palm at his ear. About the structures of reason, and the structures of feeling. The merry Irishman never even heard about Khalfin, he was not to blame.

In two months Alimov died, crowds followed his coffin. As for Khalfin – there was nobody to see him off, with him it was – removed from the premises, buried in a pit. I naturally was not present either, I most certainly was not present, I wanted to live on, you see. And I did live on. But I lost one trifling thing – since that time I was never again in the mood for living. Never again in the mood for looking at myself in the mirror, in the morning, in the evening.

I never again looked.

He won, Khalfin, he did. Triumphed?

What are you talking about, what could be more different from a triumph…

 The Key

1.

…When things are coming from bad to worse, they would say – never mind, never mind, these are temporary inconveniences, real life is not here, it is not, and, since the body is always the first to betray them, they promptly come up with yarns that OVER THERE they won’t need any body at all, life there being eternal and incorporeal… Great fear is the father of many inventions…  And yet it was themselves who moved to stay aloof of life, and now they are scared if you please. It’s not true, there is to remain –  grass!…

But lo – I don’t seem to have the key on me!..

So their prediction that I would hop to grief came true, it did! Normally I, having returned to my triangle, at once check – where is that key of mine? And today I, full of talk and thus distracted, remembered about it only now, and here you are – no key!… But what could have happened to it?..

That just can’t be! The only thing that can never go missing is the key.

If you have the key, the door to it is sure to come up sooner or later.

When going out, I always lock my door with utmost care, and, in order to believe in this fact, in this event, in this foundation of stability, I perform several actions known to nobody but myself. These actions are odd, senseless, and binding, they can be neither explained nor interpreted, therefore I, having performed them correctly, will remember them to have taken place, and that will make me remember about the key, which is the pivotal point of all the actions. They are strong, these motions, they stick to your memory even in the midst of daily events; the meticulous stupidity of survival is such that hardly anything except purebred nonsense can outdo it. The result is — the daily routine silliness shrinks, falls back, fades away, and the key ritual persists, it is my stay.  

If we mean to be sincere, we cannot but acknowledge that all the basic things in life – those which are the best, or even just good, strong, deep – are senseless, so why grudge oneself a few odd movements that help one keep on the surface?.. Not that I grudge, or intend to justify them. These movements take time?… But I don’t have any time, meaning not that I have little time –  but that I am not acquainted with it at all, my life walks different paths, it gropes for different landmarks, they are strange to time. A road with one-way traffic, that’s what time is, and my ways are different.

Well, OK, it is silly, but thanks to it I may be sure I haven’t left my door unlocked, now if I had, that would be horrible indeed, wouldn’t it?

2.

 I habitually keep a piece of paper on my person, as big as a sheet of ordinary writing paper, but unlike writing paper, my paper is blessed with several important qualities – it is both durable and flexible, it is soft, it has terrific bending strength, you can bend it time and again and be sure no treacherous cracks are to appear, it is rough, not smooth, thus not slippery to handle, I can get good hold of it. And my heart is easy.  I pull out the sheet folded in two from the breast pocket of my jacket. Which means that when going out I have to be wearing my jacket – and not just because of the inner breast pocket that has to contain the abovementioned sheet of paper, but also because of the little upper breast pocket, which is outside and in full view, but that pocket is to be discussed later on, when it comes to it.

Now that’s how I do it: with my right hand I draw out the sheet of paper from the left inner pocket, while in my left hand I am holding the key. Next comes a tricky moment – I have to unfold the paper to its full width, but I have had it in mind when folding it, the halves are not exactly equal, so I easily find the projecting edge, and with my fingers, with my thumb and forefinger, grab it, and the sheet opens practically on its own, the weight of the shorter half bringing it down. Well, not quite on its own, I do help a bit with my left hand, the important thing is not to forget about the key, lest it slips out. Now the sheet is successfully opened wide I place the key in the middle, the palm of my right hand is already below the sheet for support, and I begin to wrap the key up, saying slowly:

“One” – and I fold one side of the sheet over the key to cover it, bring it close, and press down well.

“Two” – and I do the same with the other side.

And three, and four. Now the key is hidden, and the moment of the utmost importance comes. I slowly bend the package in two, it bends nicely, because the key has been placed slightly off the middle point actually, I took trouble to make sure it was positioned like this, it’s a knack that comes through experience… and what I have now is a rather neat, longish paper package, and the key is inside the package. While doing this I say, slowly and with my eyes fixed on the package, the fingers of my left hand pressing the hard longish body of the key, hidden inside…

“Five…”

Which means that the key is safely packed. Slowly and carefully, one may even say solemnly though without the superfluous pomp, I deposit the key into the breast pocket of my jacket, which is outside, but is very deep and very safe, is lined with thick cotton, it’s not at all like the unreliable side pockets with its silk which is all holes!…

The package is in the pocket, I probe it with the tips of my fingers – it’s in!.. and say, with emphasis and feeling:

“One, two, three, four, five – bunny is out to walk abroad”.

The bunny – that’s me. And I have the key on me. I am out to walk abroad, or to look after some business, never mind what, of relevance is that I know what I am going to unlock my door with. Now that I know that, I can think about other matters. It has opened, it has widened some, that crack between the events, those that have been, and those that are to happen. In other words, I am free, and can go to the deuces, to my own place, that is. Certain details are yet to be cleared up. But when I have fallen out back, I will come to need the key, and I will recall the wise saying about the bunny which is generally known, and where I have put the key – that’s how it works!

3.

Now the ditty comes in the form provisioned by the canon, the bunny is in one piece and in reasonably good health, but the key is not to be found!

Impossible. If I am still alive, the key has to be about. If I am alive, if I am here, I must be possessed of a door with a lock to it, beyond that door spreads the space belonging to me, the walls, the ceiling, the floor, my window, something else…

But first things first– we start with the key and the door. Even if it is finally to end as furnished differently– with no door, and no key.  But as to how it is to end, I’d rather not think about it now, let’s put it off for the later on…

I lower my hand into the pocket, and my fingers go right through it, a hole!.. I grope about, and feel my leg, my naked leg, which means – empty. My heart sinks into the deepest of pockets, seeking for a hole that would allow escape to the furthest recesses ever…  I keep searching all the pieces of clothes that my person is donned with, the key must be somewhere about!… I couldn’t have been that silly and careless as to drop it into a hole, I am not crazy!…

I start patting my sides with my palms…  now what’s that, an unlooked-for complication – I am wearing some new, strange clothes!… I am having a garment on which is quite unfamiliar to me, an over thing, imagine going on quite unsuspecting for so long… And this garment, which is a sort of a short, knee-long overcoat, has two new pockets,  unexplored and uninvestigated, and one of these pockets is for some reason fastened close with a safety-pin, that prevents entrance!…

The safety pin pins together the doors of a gate, blocking entrance into a tunnel…

Once I was standing in the dazzling daylight, in front of an entrance, a black mouth of the tunnel leading through a mountain, not a very high mountain, I could see its top… That old track, the tunnel, was leading down into the bowels of the earth, now why would they tell me  – it’s the way across to the other side… I refused to believe, suppose it goes irrevocably down in a no return kind of way, and started to climb up the slope of the mountain, going over the dry heather, twigs were crunching underfoot, I was stepping on some curious berries that puzzled me greatly, they were orange, grew very close to the ground, and they resisted being crushed, they were springy and sprightful, they would slip from under foot and fly off, off, off, while I continued moving upwards… What was that place, where was I?… Having reached the top of the mountain, I saw only the sea beyond, water glittering under the sun all around, and there was so much air that it seemed that it cannot but continue forever – lots of it, lots and lots… My Island! Guess it was in a dream…

The safety-pin wouldn’t open, my fingers kept slipping along it, the pin was springy and hard, it was twisting out of my grip and struggling, it was writhing in my hand like a tiny fish, and my other hand was far, far away, attached to the arm on the other side of my body, unable to reach across and render help.  It was hopeless – attempting to engage the other hand, I have tried to reach with it behind my back, but hardly made it to the middle of my backside, then I tried to reach it across the front of the body, and at once had a breast muscle spasm, severe and strong, and I had to keep still fighting pain and humiliation… till it let go of me, and my arm, defeated, slung back listlessly to its own side, to its proper place.

You little beast, I won’t give up…

At last I got good hold of it, of that naughty pin, a fish of a pin, and I began to press, but it was no good, it wouldn’t open, just wouldn’t, as if it were a single piece of solid metal, and I were expecting from it something quite impossible. Exhausted, I capitulated.

Suppose I try the second pocket?…

4.

And I was in luck. I found that second pocket almost immediately, it was to the right, it was open, and I put the four of my probing fingers into it.

And I felt a metallic object, it was a key, it was flat, it was queer, I had never come across a key like that before… Rather long, like a small pintle. I drew it out, it had a black plastic handle, a weird object meant to open some door it belonged to, it knew everything about that door of its, and the door would also know its touch, remember it… I could only hope that key was not just a pass to some accidental space, like a mail-box for example… no, keys to mail-boxes are much smaller, they are flat and primitive devices, and this one contained within itself something important, it was a key – to a door, and that door was mine, and, in a voice very, very low, almost inaudible, it was calling me…

The key was lying on my palm, it was alive, it was warm, it wouldn’t struggle, it was – mine, even if it was quite a character of a key, yet I felt it knew me… It was perfectly aware of the power it was invested with, thus its somewhat haughty attitude, I knew it by the warmth coming from it, it was emanating warmth, it was making my palm warm and telling me things, in low voice, and through its teeth, but I could understand nothing of what I was told, I failed to grasp it, even though I brought my ear close to the key, and I didn’t dare to ask it to repeat. It was talking as if not caring about me at all, never looking my way, and I kept pretending I was getting it all right, and nodded politely, and then it fell silent, and I was alone once again.

But isn’t it strange, it just came to my mind, this key was not wrapped up, it was not faring in the manner it is supposed to be faring, which means something is wrong, so, maybe, it is not my key at all? My hand felt that safety pin once again, but the pin was incorruptible and implacable – it wouldn’t yield, I knew it wouldn’t, and let it alone. How come my wrapping paper is missing, how come the key is naked, and thus vulnerable, it being the kind of thing much given to twisting and slipping out – from your hands, from pockets, to disappear down holes, to weasel its way under the lining, to creep stealthily on to the next opening, and then finally to escape to freedom, to fall into the grass, to assume the disguise of a difficult to spot object, to suppress its glitter to evade hitting your eye. The absence of the wrapping paper puzzled me greatly, there was something uncanny about the fact. I might have failed to remember what the key looked like the last time I found it, but I did remember, even if vaguely, that never before had my key and I had any misunderstandings like this. Yet any further progress down this lane of thought was impossible due to the clogged condition… It happens – you have a feeling that you have already seen this man, maybe even have known him – though when, and where?… as unsolvable and delusive as this key mystery I am facing now.

Well, now that I have the key, where is my shelter?… It is somewhere about, in one of these three houses, that my door, and my window, and my personal walled in dwelling space are located… where is it that I have left them, I wonder?..

5.

I am not a newcomer here, I have returned, the world has proved to be not deserted at all, but inhabited with creatures entirely alien to me, and indifferent to me, fortunately quite indifferent to me, and yet it won’t do to betray my weakness, you cannot show your are weak to any live creatures. Except to the earth, the grass, and the trees, except to the leaves that are friendly, who are my kinfolk, they are.

A drizzle of a rain was on and off, it was growing dark, the stocky flat-faced women native to the place who had kept passing by now and then vanished somewhere, sometimes kids would run by taking no notice of me, I even thought maybe they don’t see me at all, maybe I am transparent to their eyes… Yet one of them slowed down and looked at me out of the corner of his eyes, like at a familiar creature that was behaving oddly, it was a kind of a look I would have given to a familiar dog that, being right next to a bush, would pass water in an open spot, similarly I was also doing something the wrong way, and the kid noticed it. Yet the main conclusion that I have made from observing all those flickering is – they are minding their own business, all of them, and are indifferent to me, they are not friendly, but indifferent, and they know me, I am not a stranger here.

Sometimes to be recognized as one of the locals is better than to be a stranger, much safer, though I do remember that it were usually the locals and those recognized as such who caught it in the neck, and strangers were treated with respect and fear, a stranger caught it in the neck only if he went down, or showed his weakness in some other way. I didn’t know who these people were, but they seemed to be very much like those who dwelled in the place from which I had fallen out, yet when over  there the ability to run swiftly gave me confidence, I knew I could run away: friendly or hostile attitudes of those around me didn’t bother me much, I knew that if I were to keep moving swiftly pursuing my own business they will get tired of watching me, of looking at me out of the corners of their eyes, and even if they decide to treat me to some catching it in the neck, they will mostly miss.

But all that is true for over there, and here, as I have already guessed, I am surrounded by people who know me, therefore I have to continue my search in silence, lest they get surprised, and turn hostile and snapping , a typical response to the incomprehensible… the consequences are unpredictable, and may prove to be irrevocable. They may get vexed, an odd person is even worse than a stranger, oddity being a very serious factor, and basically they are right, odd people do introduce confusion into regular life.

6.

I remember many houses and apartments I used to live in, I keep forgetting only the last one. Guess there is little to associate it with, and as to the former apartments – why, there are heaps of mental pictures, faces, words… Yet I always have difficulties remembering why I was living in those apartments. I mean, it is obvious that some things are just being done, you go shopping, you have meals, you sleep of nights, there are some people about, conversations take place… yet what for are all these?… that’s a question that invariably goes without an answer with me. I can’t remember. I mean I was doing a lot, but what for, it is impossible to remember. Now as to working with the emergency team – OK, that was indeed life, nothing to question, everything is quite clear as it is, that I can understand, but as for the rest of it… Once I gingerly tried to worm an answer to a “what for” out of a very notorious man – manly, confident baritone of a voice… and he, wincing as if I had enquired about some indecency, let it drop — “for nothing at all…” And I at once withdrew, in spite of his rudeness I believed him, I understood that I had touched a raw spot, and touching a raw spot signifies the matter at hand is not trifling at all. It means he told me the truth… or, quite the contrary, an outrageous lie, both testify to the importance of the question, and imply there may be several answers.

And now I find myself once again in this awkward situation, having forgotten not only “what for”, but even the simplest thing concerning the issue, specifically – WHERE. Where do I live?… If I learn WHERE, maybe WHAT FOR problem will sort of self-resolve itself, and everything will be cleared up by its own accord… or become so vague, that the question will cease to arise at all, as irrelevant, for example, it is no good to ask a dead man whether he is alive, is it? Yet I have this feeling, that nothing will self-resolve itself… Is it the curtain that I always walk into beyond my door?.. Each is granted as close an approach to his truths, or his Island, as his deserts allow, venturing any further than your due is futile – you just won’t have enough air-reserve.

 7.

Yet a man’s dislocation within a specific slice of space wields extraordinary power and significance, who would challenge it, who would dare to, it as a generally accepted truth. Seldom it happens that all agree about some matter, and become of the same opinion concerning it, truths like this are different from all other truths. Now here is a truth for you – each has a seat in his own slice of space, each owns his own place, it cannot be taken by another person, or by an object, by a tree, or even by grass, and when he dies, he grows through – as grass, trees… The characteristic feature of death is growing through, and it is not such a bad feature, considering. It is true even for such fluent and inconstant creatures like water, even water’s ability to move and become free is not unlimited. When water dies, it blooms, word that hardly can be used describing that which happens to our bodies… But water is difficult to talk about since it changes so swiftly. Now if you consider trees, they all have roots, and grow from a place of their own.  Particularly those trees whom I knew personally. They are almost eternal in comparison with us, therefore friendships with trees are of great significance for me.

8.

I was about ten years old, I was placing notes addressed to myself into the trunks of the trees, as if anticipating the gap, the disappearing, the Island… maybe I knew by instinct that meeting oneself becomes a need of special importance when you realize that you are not to meet anybody else ever. You need to meet at least yourself before falling into grass, becoming a leaf – free and having no kith or kin, unaware of its origin, unafraid of the end, to be reborn again… it will be like this forever, there is no point in being afraid… I was writing those notes, I wish I could find them now, even if they contained nothing except the words:

“I, ROBIN SON OF ROBIN, was here.”

It is important, because the past is nowhere, and if you fail to find it in yourself or in another living body, the continuity will be broken, it will stop to exist, will fall into instants, moments,  leaves, blades of grass, tree-trunks, clods of earth… that are thrown down upon the lid, these clods… into this short thumping sound, that crunching sound, the note lingering in the air, blended with some very special smell… it is important that smell and sound get blended in space… But if you leave a memory of yourself inside a live body, and trees are alive, and even if you find those trunks, those several trees in the suburb, near the sea, so what?.. All I will be able to do is to look at them, the bearers of my secret. But maybe there is some sense in this kind of watching, some hard-earned bitterness, some immanent truth — a thing does exist, but is unapproachable?..

I left my memorial notes inside the trunks, I cut out pieces of bark carefully, with my pen-knife, they were rather smallish Baltic pines… they would bleed with transparent resin… I shoved the resin aside, and cut deeper into the wet live tissue… went as deep as the white shiny slippery core, and put the piece of paper with my scribbling into the hollow, then covered it with the scrapes of the tissue, put the bark back into its place, and with my pen-knife, with its handle, pressed it again and again, and the bark got glued on with the resin… Next day I came to check it, and often couldn’t find even that spot on the trunk, or found only some tiny drops of resin marking the outlines of a rectangle. I was always spell-bound by this ability to forget that is characteristic of the trees, as well as by the ability of grass, after having been trampled upon, crushed, to rise, to straighten out, to live again, whispering about things of its own…

Those trees have grown up, and are alive, I am sure of that. And I haven’t disappeared yet.

9.

Now what lots I have managed to remember, about the notes, and the trees, and some small events, about the centrifugal machine… practically all that Khalfin ever said to me, it wasn’t all that much…

But no, it is not over yet, we had one more conversation, or, rather, a meeting, because he had not the faculty of speech about him any more, and I had nothing to say, what was there to say, everything was perfectly clear as it was. There are some mental pictures that you always take care to give a really wide berth, but without this one the story will not be complete.  So I will have to…

Do you remember? I walked around Alim, went out into the bright air, and left for good, and never again met him. Quite right, and that which follows is true too, only I left not immediately, I went out into the yard and paused. Around the corner was the small one-story building, the morgue, and Khalfin was lain up there, and I couldn’t leave just like that. It was a scary sight to see, yet a duty impossible to neglect. My reason failed to understand it, and still does, but I had a feeling that to go away without seeing him would be wrong. My reason assured me that it was a dead body, a corpse, everything had already happened, there was nothing to look at – yet I wouldn’t stir. He hardly had time to die when I got a chance to attest how well-grounded his theory was: I was thinking one thing, and feeling another, and had to choose, but the choice had been made before I became aware of it. Having come to no conscious decision I yet started to move slowly to the corner of the building, I was drawn there by force that was insuperable.

Heavy doors trimmed with sheets of tin, stone floor, cement walls, the place was empty, a stool, an old man sitting on that stool, with his nose in the newspaper, behind him were the wide doors leading to the freezer.

“You are a kin, aren’t you?”

“Well, yes…”

“Looks like he had nobody but you.”

There were tables ranged along the walls, bodies were lain upon those tables covered with sheets, there were ten or twelve tables, and one table was right in the middle of the room, and I knew that Khalfin was lain up on it, on that very table, he sure was…! And, indeed, the old man brought me to that table, only make it quick, said he, or you’ll end up with pneumonia. He was wearing a thick cotton padded working coat, and I had only a thin jacket on, but I didn’t feel the freezing cold of the place.

I took the corner of the sheet and moved it away. And I saw the face, bluish, thin, with the nose jutting up. It was not him. It couldn’t be him, it had nothing in common with him. I began to drag the sheet slowly off, I took it hard, I was afraid. There was a moment when I wanted to give everything up and go away, to exit into the clear warm air and forget about the whole thing for good. There was nothing reasonable about my actions, they had nothing to do with justice, nobody needed it, least of all Khalfin, and I… I somehow did need it. I had to stay with him, for an instant at least, and couldn’t explain why, and cannot now. The face was not his face, life had drained from it, what remained was a gray unremarkable shadow, the outline of a face. And farther on everything was the same – belonging to somebody else, thin breast… hands… What a job he had done on his hands though, oh my… Whether there was any sense in it, I really wouldn’t know. About situations like this people sometimes say – “to bid the last farewell”, I don’t believe in it.

If I knew how to talk to him, I would have asked of course:

“Why?.. were they worth it, that glassware?..”

And he, were he able to answer, would have shrugged his shoulders:

“Worth – or not worth… how can a thing like that be calculated?.. on what scales it should be weighed?.. And it was not about that at all…”

Precisely, it was not about that at all, after all, he could have turned out the same amount of samples once again, his idea was alive, wasn’t it?.. How could they do a thing like this to him?.. He was unable to understand that. A proud man, refined, tender, lonely… and he was crushed irrevocably. Everybody around was groveling eating dust, and he didn’t want to. They say – they were hard times, they were… But they were the only times there were, there never were any other times, and still aren’t.

Well, guess one might think it ravings, I myself conjured them up anyway, yet – I wouldn’t know what to think about it, I really wouldn’t…

I didn’t know how to talk to a shadow, I had to see. I saw. I left. Later I did my best to forget it. I worked hard on forgetting it… But never forgot.

10.

And suddenly I heard words uttered in a voice not so very loud, the words had trouble reaching me, forcing their way through deafness they came from the other world.  Guess they were uttered not for the first time, those words. They were quite off-key for that slice of space that I had just been to, and no less off-key for the place where I usually, after all my musings, roll down, slide down, slip down to…

“Hey, neighbor, give a hand…”

Me Today

1.

Quite a significant event, really. Now, the first word addressed to me was “hey”, which is a reasonably friendly form of hailing a person, even if of little help as to determining the position that my body is entitled to in space. But the second word – why, it is truly priceless – “neighbor”! So I am a neighbor to somebody, which means that, if I handle things wisely, my current problem will be solved in a simple and handsome way. Though it should be mentioned that once, on some previous occasion, I had been addressed “neighbor” by a guy who later turned out to have no idea of the whereabouts of his own home, where he was to be helped to get to, due to complete loss of his wits… Here, at the place where I return to, the complete loss of wits is a common phenomenon, and is never seen as an occasion to deep condolence or harsh condemnation. Losing one’s memory of the latest events is a much graver case, especially if it concerns the position one’s body has been holding lately, and the property that to the body belongs.

As to the third word, why, it needn’t be explained, it is like a bugle for me, a war-cry, “give a hand” – and I come running. In that my behavior is unseemly and absurd, that of one truly sick, thanks to…

Now the old-time education rebels, how can you say “thanks to” meaning a thing like that… Yet maybe one can? Well, let it be!

…thanks to that event, to which I always return, and ever fail to understand, ever stay baffled… Our life is a thoughtless and aimless kind of life, all are used to it, it’s easier that way, what can one do about it, but there happen deeds, incidental, transitory, that make the earth turn… though the earth isn’t turning actually, it’s me who is – sliding, running…

2.

On the road, which makes the left cathetus, a woman is standing, a middle-aged woman, she has a head-kerchief on, her boots are sturdy, and before her two heavy bags are sitting, on the wet asphalt pavement. I hastily come up to her, feverishly thinking what I am to say for a start. But no introductory words are wanted, what a happy surprise, one look at her face is enough, it is an easy to understand and agreeable face, why, I myself am a person of this kind.

I pick up the bags, I carry them, inwardly wondering at the stamina of the females, I take care to keep a step behind her, trying to make it look as if this lagging comes from the heaviness of the load, and the bags indeed are heavy, but that’s besides the point, she is to show me the way, and I must have her show it to me without awakening any doubts or raising any suspicions.  But it works out quite smoothly by itself, everything seems to happen naturally, without hurry, she turns to that of the red houses which was on my left, and now is on my right, which means half of the problem is already solved. She is chatting about some nonsense, about vegetable gardens, children, her brother in law fell off a horse… I listen attentively, give a murmur of approval from time to time, wisely restraining myself from butting in with any of my top urgent questions of the day, everything is working out beautifully as it is…

“How is your daughter doing?” asks she, “your daughter, she must be grown up now?..”

That’s something quite beyond me, I have no idea what daughter she is talking about, so I pretend that I am out of breath, I stop, I wipe off sweat… “why, fine, just about fine.”

She says:

“Now how does the new lock work? My man did his best, or so he says.”

Oh, the new lock!… Now the mystery of the key is solved, that’s why the ritual wrapping paper was missing, and the customary arrangement was broken.

I go in raptures about the new lock, my admiration is immense.

So on we go, now we are approaching the entrance… Do we take the elevator, or don’t we? That’s one more crucial point, if we don’t take the elevator, it is either the first or the second floor, yet even at this point one should beware of making a faulty step due to misapprehension … No rush moves…

We start up the stairs, so it’s not the first floor… Now the important moment is coming, I have fallen behind several steps, and am watching her – she goes past the elevator! So – it is the second floor?… I follow her. To the left or to the right – that was settled in an instant, to the right. She makes three steps more, turns and says:

“Why, you were a great help, thanks…”

She picks up her bags, and goes to her door, and I linger where I am faced with the last problem – there are two apartments in this leg of the corridor besides hers, one is overlooking the street, the other is overlooking the ravine, picking a door at random is a risk I cannot take… I bend over, pretending I have to tie up a shoe-lace… but she has already disappeared beyond her own door, and I now can hurry downstairs, to look at the windows from this and that side.

The appearance of the windows on the street-facing side leave no room for mistake – they are ablaze with all the lights inside on, yet I want to rule out all the possible risks, and go around the house to make sure that the windows of the other apartment are pitch dark. They are.  Now we can try the key and see it in action. The key is of some special kind, it is three-edged, with numerous grooves, fitting it inside the narrow opening requires experience which I lack, and so I am stuck standing at the very door, I am inaptly picking this opening up, minutes go by, and I am still outside the place of my own, and I am afraid that the neighbor will come out again and find me fumbling with the lock, which would be embarrassing…

And she does come out!… With a large rosy apple in her hand, never saying a word she approaches me, shoves the apple into my pocket, and retreats back into her own apartment, it is both touching and odd… Well, considering the lock is new, my fumbling shouldn’t look very suspicious.

3.

At last the key reaches the vey heart of the lock, the door stirs, and slowly, noiselessly darkness opens wide before me, the sole rectangle of the window in the depth of it offering some feeble light. The familiar smells embrace me – the smells of dust, of old furniture… and it is warm, so warm inside…

I instantly remember everything, my hand by its own accord reaches out to find the light-switch, and aglow comes the naked light bulb hanging low, I am standing in my tiny hall, right in front of me is the room, and the kitchen is to the left…

My memory comes alive, everything here is mine, a collection of items picked from so many days, so many years. Yesterday? –hell with it!.. The large double bed, once my Father lay in it, over his head hang the engraving made by that Japanese, here it is!.. The old lamp is on the shelf, I light it once a year, yet I need it. On the desk lie my papers, that’s Khalfin’s story, it is not finished so far, I remember everything…

There is no happiness like the happiness of seeing one’s expectations come true, especially if the expectations concern a place in the space through which I am awkwardly floundering along.

Even if it is still uncertain where I was going, for what purpose, why it was necessary…

Yet I have the engraving, the bed, and other things where they belong, things that bring about many a recollection.

But still there is something that is bothering me though…

Oh yes, the pin, the pocket, and inside the pocket a square piece of cardboard, I felt it but couldn’t get to it. Lighting and being at one’s own place work miracles, I manage the pin easily, and take the photo out.

The End, Practically

1.

One day, right after the classes are over, Khalfin says:

“ L-let’s c-celebrate. The m-moment.”

And he gets out a small camera, “Smena”, and we all line up making a group fit to be snapped, giggling and laughing, nine persons all in all, three guys, six girls, two rows, he snaps, then takes his time winding the film forward, makes another shot, then tells me:

“N-now s-snap m-me. With the g-girls. Sh-shoot away!” And laughs heartily.

And I snapped him. A stooping lanky young guy, he always looked practically a babe, even compared to me. Nothing extraordinary, a kind mouth, eyes… The eyes are telling nothing, they are just looking at me, as if expecting something, as if he is waiting for me to do something.

So he was waiting not in vain.

2.

Guess things have about come to their end. All memory games end the same way. Further on everything will be decided for you by others, it is hardly something worth waiting for.

Just let me finish my writing…

What a pity I don’t believe in the continuation, so we are not to meet again.

But if we were to meet, I would have said to him:

“Forgive me, I didn’t know…”

No, not true!

“Forgive me, I didn’t think, I never meant…”

And this will be true.

And then, maybe, he would have answered:

“F-forget it. K-kid. I understand…”

And would have forgiven me.

 

 

 

НЕСВОЕВРЕМЕННОЕ ПОВТОРЕНИЕ

Ответ читателю…
Приятно и даже трогательно, что Вы так верите словам. Для меня всё начинается с изображений. Слова потом возникают, а часто вообще не появляются. Со словами сложно, шансы сказать банальность велики. Беру почти любого современного писателя — вижу, серость по-хозяйски гуляет по страницам. А часто пошлость хлещет через край. Куда денешься, даже великие мыслители рождают пару новых мыслей за всю жизнь, остальное время и силы уходят на разработку… и саморекламу. Тем более, писатели… ведь все давно сказано. Спасение в том, что некоторые сочетания слов рождают в нас картины, сцены… и мы просыпаемся для развития.
Но чаще перед глазами только черные значки, иероглифы унылых описаний…

………………………………………………………….

Люди и еда

Люди стали четче делиться — на тех, кто дома обедает и кто не дома, и может даже в ресторане поужинать…
И не уверяйте меня, что вискас хорошая еда для кота, а педигри от большой к собакам любви.

………………………………………………………………..

Про умершую кошку Ассоль

Я думаю, от бездомности устала.
От таких смертей сам устаешь, и думаешь — а что, черт возьми, совсем неплохо, — устал, прилег, исчез…  Сказать напоследок — идите вы…
Кто-то обидится? Пройдет.
Но потом торчать здесь сорок дней в непонятном состоянии?..
Какое счастье, что атеист! Увольте сразу!

………………………………………………………………………………………………

ПризнАюсь вам…
Того, кто полвека наблюдал за изменениями живого мира в одном и том же месте, не обмануть красивыми словами про возможности будущего процветания. Мечта одна: чтобы следы человеческой деятельности заросли травой, а люди ушли, исчезли. Хорошо бы медленно и безболезненно.
Тысячи лет хватит?..

……………………………………………………………………………………..

Если бы…
На поверхности никакого кризиса литературы, наоборот, щедрое словоизвержение, иногда с большим мастерством по части расстановки слов, много хирургии психики и всякого рода манипуляций с сознанием и инстинктами.
Есть кризис совести, расцвет многообразного приспособленчества бывших интеллигентных людей.
Похоже, снова кончится доносами начальству, «а Петя сказал про родину бяка…»
Если бы в Китае происходило, где многовековые слои высокого искусства, и тысячи произведений никуда не денутся, было бы полбеды, а в России культурный слой тонок и уязвим, генетика сильно повыщипана.

…………………………………………………………………………………………….

Последняя защита…
Симбиоза звука и цвета, в общем, не получилось. А симбиоз изображений и слов?
Картинкам, если хороши, не нужны слова. А слова, если хороши, сами рождают образы и картины, сцены…
Но вообще-то все начинается с осязания — прикосновение, тяжесть, тепло и боль… Похоже, что осязанием и кончится. Теряющий зрение Дега начал лепить. Наши воспоминания — наполовину осязание.
То, что трудней всего отнять.

…………………………………………………………………………………………….

Про сериалы…
Слышу критику сериала, который меня глубоко тронул.
Особенно одна женщина, писательница… такие умные и острые слова у ней…
Как точно подмечает — нелепости, плохую игру, несуразности исторического плана… И вообще — всё, оказывается, дрянь-мусор и мура. А я-то переживал…
Понимаю, что она пишет, признаю — да, и это верно, и то…
Отчего я не видел, когда смотрел?
Но если б снова посмотрел, или что-то подобное — сегодня, завтра?..
По-прежнему был бы уязвлен, обижен, растроган.
В чем дело? Только ли в том, что ум ее острей моего, а это факт…
Посмотреть бы сегодня на мой открытый мозг, украдкой, чтобы рядом никого…
Отчего он так корчится от задачи, которая другим легко дается?..
Наверное, что-то во мне испортилось… или устало, истлело, было выжжено?..
Эта писательница… Она постоянно на расстоянии, как наблюдатель и оценщик событий, и, остро чувствуя ошибки, промахи или фальшь… и фальшь тоже, да! — говорит: «вот это — они, такие-сякие, а это — я! И я им не верю…»
И она права, права… Она отстранена от действия, не сливается, не участвует, как я с детства, ведь до сих пор разговариваю с героями… Мгновенно прирастаю, вижу только то, что хочу увидеть, а остальное неважно мне…
Если подходят с критикой, то я – «да, да…» — и тут же забываю.
И это совершенно не годится.
Понимаю, но толку ноль.
При этом, не скрою, думаю иногда, за ужином, например, или ночью, шастая от окна к окну… – «как было бы ужасно мне… до ломоты в костях, до судорог в шее и икроножных мышцах, если б я…»
Был как она?..
Страх, ужас. Задохнулся бы в безвоздушном…
Хотя знаю — есть люди, которые живут хорошим и высоким, им, чтобы поверили, нужно многое доказать.
А таким как я, доказывать не надо — готов! Рад, что надули!
С ума сойти…
Как может такой человек писать или рисовать серьезно!..
Но я пробую — и не унываю.
И сам этим постоянно удивлен.

…………………………………………………………………………………………….

Имя – тьфу!..
Есть у меня рассказ «Ночной разговор».
Сделал к нему иллюстрации, тема привлекала. Черт обещает бессмертие картинкам в обмен на имя: автор останется неизвестен навсегда.
— В знак согласия, — черт просит, — напиши хоть что-нибудь…
Деликатно исчезает на полчаса, краски-кисти оставляет — чудные!..
Художник думает. Все-таки, исчезнуть тяжело…
Но соблазняют замечательные краски.
— Попробую, — решается, — только разик махну…
Что имя — тьфу!.. А картинки — да!..

«Мой Остров» (фрагмент повести «Робин, сын Робина»)

— Робэрт, Робэрт… — они зовут меня Робэртом.

Ничего не спрашивать, не просить, ничего не ждать от них…

Стало прохладно, ветер ожил, дождь покапал, здесь я живу. Далеко уходил, смеялся, бежал, разговаривал с собой, убеждал, спорил… но никуда не делся, обратно явился. Тех, кто даже на время исчезает, не любят, так что если мордой в лужу, значит, всё на своих местах. Общее пространство легко захватывает, притягивает извне чужеродные частицы, фигуры, лица, звуки, разговоры… всё, всё — делает своим, обезличивает, использует… Сюда обратно как по склону скользишь… или сразу — обрыв… Наоборот, на Острове никого, чужие иногда заглянут и на попятную, как пловцы, нырнувшие слишком глубоко, стремятся поскорей вынырнуть, отплеваться, забыть… Жить общей жизнью безопасней, удобней, легче. Таких как я, которым тошно здесь, немного, встречаю редко. Если на улице, тут же на другую сторону перехожу, на расстоянии мы друг друга любим, а подходить остерегаемся — сразу обнаружатся различия, и друг может худшим врагом стать. Такова особенность нашей породы, нормальные в стае, ненормальные поодиночке бродят. Но и одному… все тяжелей становится, наедине с печальными истинами, с памятью об ушедших… Оттого, наверное, на Острове прозрачней стало: когда назад зовут, слышу, а раньше внимания не обращал. Из дома недавно вышел — руки пусты, ботинки без шнурков, без них недалеко уйдешь. Я постарел, ведь только идиоты, не чувствующие изменений, не стареют. На жизнь ушли все силы, видно по рукам. Наверное, и по лицу, но рядом нет зеркал. Смотрю на кисти рук — тяжелые, с набрякшими сине-черными жилами, кожа прозрачная, светло-серая в кофейного цвета пятнах. И я понимаю, по тяжести в ногах, по этой коже с жилами и пятнами, по тому, как трудно держать спину, голову… и по всему, всему — дело сделано, непонятно, как, зачем, но всё уже произошло. Именно так, а не иначе. Жалеть?.. Слишком простое дело, об этом жалеть. И лучше не вмешивать окружающих в свои счеты с жизнью — у каждого свои. Что нам осталось?.. Потихоньку, понемногу все то же, что и раньше — пробиваться к ясности, защищать свою отдельную жизнь, свой Остров. Перебирая в уме возможности, вижу, другого пути нет. Можно, конечно, хлопнуть дверью… Но я не отчаянный, всегда возвращаюсь на «путь истинный», как они называют бдения и суету перед темнотой; так что наша судьба жить и там, и здесь. Но не могу обмануть себя, принудить к любви к сегодняшнему дню, а это непростительно в реальности, требующей увлеченности мелочами и занудной с ними возни. Сколько могу, притворяюсь, но остаюсь чужим среди своих. Впрочем, трудно оценить степень собственной искренности, прочность упорства, где насмерть стояние, а где роль, игра… Сам себе загадка. Когда подойдешь к краю — станет ясно.

Но вот что истинная правда — постоянно ощущаю шевелящееся под кожей спины чувство, вернее, предчувствие — беды. Значит, живой еще… Но оказался в чуждом мире. Я не вздыхаю по тому, что было, начал в своей стране, родной, но страшной… а умру тоже в своей, но мерзкой, непонятной. А если совсем честно? Не живу ни здесь, сейчас, ни раньше общей жизнью не жил: только у себя, с самим собой беседовал и спорил, на себя надеялся… На Острове жил всегда. Картинки писал.

…………………………..

Живопись, да и в целом искусство, не профессия, и не часть общей жизни. Вернее, общего немного. В основном внутренний процесс, внедренный в нас генетикой. Таким же образом, как у художника возникает образ, любой человек создает свои образы, через них приходит к решениям внутри себя. Только у художника всё это: чувствительность к ассоциациям — далеким, к игре с большими неопределенностями — неопределимыми… мешанина ощущений да образов… благодаря способности, а может особенности, или просто выучке, выворачивается наружу — и образ запечатлевается на бумаге или холсте. Картины оживляют, усиливают наши страхи, сомнения, воспоминания, тогда мы говорим в удивлении про художника — «как догадался…»  Как догадался, что это — я!

 

ДВА РАССКАЗА

ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ

Видно и прежние жильцы не выращивали ничего в этих двух деревянных ящиках за окном, и земли в них почти не осталось — выдуло, смыло дождями, и торчала какая-то седая трава, случайно занесенная ветром. Она буйно росла, потом умирала, оставались сухие крепкие стебли, их заметало снегом, а весной снова появлялась эта упорная трава. Так было много лет, но однажды, в самом углу ящика, где и земли-то почти не было, возник и стал вытягиваться тонкий желтоватый побег. Из него вырос бутон и распустился цветок, оранжевый, нежный и довольно большой. Я смотрел на него с недоумением, а он стоял себе среди этой разбойной травы, не ухоженный никем и непонятно откуда взявшийся. Вот наступили холода, а он все еще здесь. И трава уже полегла, и по утрам ее покрывал иней, а цветок все был живой. Мне стало страшно за него, и ничем помочь ему нельзя, стоит себе и стоит. Однажды утром я выглянул в окно — цветка не стало. Жаль его, но ведь он попал на плохое место, и, может, к лучшему все — не вырастет больше… Но на следующий год он снова был здесь, и снова цвел, и снова его сбивал с ног ветер, и ледяной дождь, а потом ранний снег засЫпал — похоронил… Может, перекопать здесь все, чтобы он снова не возник и не мучился больше? Но я не мог, и оставил все, как есть…
И на третий год он вырос, а я много ездил тогда и дома бывал редко. Приезжаю в темноте, выглядываю в окно, вижу — стоит, и лепестки в темноте кажутся черными, но он жив. Дождей было много, и воды ему хватало, но разве ему место здесь, в пустыне… Осенью он снова стал погибать, мучился и мучил меня каждый день, и я ждал каждое утро его смерти как избавления… Наконец, его не стало.
А на следующий год его все не было и не было. Трава вытянулась в полный рост, прошло лето, начались дожди — а цветка нет. Морозы ударили внезапно, листья свернулись в трубочки, но держатся, от трав остались тонкие скелетики, но прочные, не поддаются ветру… а цветка нет…
Что-то случилось…
………………………………….………………………………….……………..
НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Я заказов в жизни не брал, малюю для себя, как могу, как умею. Вот говорят — талант, талант… Без него, конечно… но что еще важно — желание и смелость. Всего понемногу было, а с возрастом желания тают, смелость — откуда? — тоже не прибавляется, даже у великих, что уж говорить о таких, как я, мы почва, на которой иногда что-то произрастает, но теперь… время не поощряет искусство, и не внимает ему, и каждый сам должен решить, продолжать ли ему это дело на необитаемом острове. Многие честно отказываются, другие врут себе, во всем обвиняют обстоятельства, а третьи… они по-прежнему копают. Я к этим, упорным, себя не отношу, хотя еще копаюсь — возраст, сил мало, ночами больше не засиживаюсь, мне бы поспать, мой сон хрупкая скорлупа…
А тут стук в дверь, в четыре утра! Еще чего, не встану! Стук повторяется, негромкий, но настойчивый, словно тот, за дверью, знает — я здесь. И, действительно, куда мне деваться. Что делать, накидываю одежку, ноги в туфли и шаркаю к двери.
— Кто там?
И тут же уверенный голос:
— Хочу заказать вам картину.
— Ночью?!
Пытаюсь подобрать слова, чтобы выразить подобающее случаю негодование, но чувствую только вялость и раздражение, и пробивается интерес — кому я нужен, ночью, какой еще заказ… давно забыт, малюю себе понемногу, изредка выхожу на толкучку с пейзажиком, продаю дешево, и тут же спешу в магазин ради предметов роскоши, как чай или какая-нибудь сладость к нему. Вредные привычки неистребимы, и потому на похороны у меня не отложено, как-нибудь закопают, не все ли равно, что будет с моим телом…
Ворча, открываю. На пороге невысокий худощавый блондин среднего возраста с невыразительным лицом, в широком плаще до пят. Такого никогда бы не стал писать, а вот плащ… За окном рассвет пробивается, шуршит серенький дождик, и плащ в мелких радужных капельках, особый черный цвет…
— Можно войти?
Он быстро проскальзывает в комнату, оглядывает пыль, запустение, несколько давних картин на стенах. Указываю на единственный стул, сам пристраиваюсь на топчане, рядом с рисунками — пыльные папки, дрянной коленкор — кое-как умещаюсь, терпеть недолго, не нужен мне заказ, только послушаю, что он наобещает среди ночи, уж слишком странно.
Он сидит, не вынимая рук из глубоких карманов. Серый какой-то, невзрачный тип, зато плащ… словно живой, мерцает, струится, полностью скрывая стул.
— Наши условия просты, — говорит он, — мы не ограничиваем вас темой или стилем, изобразите нечто самое вам дорогое, ради чего вы когда-то и начали все это, — он широким жестом обводит стены с едва заметными на выцветших обоях прямоугольниками. — Неважно, будет то портрет, пейзаж или натюрморт, художник во всем выражает себя. Со временем он вовсе перекочевывает в картины, не так ли? — он издает что-то вроде вежливого смешка.
Неглуп, но противен. Надо бы выгнать, да вот этот плащ… глаз оторвать не могу.
— Теперь об оплате, — продолжает блондин в черном плаще. — Будем откровенны — все, что вы сделали, не дает вам права на вечность.
Я пожимаю плечами. Прошли времена, когда возмущался наглостью невежд, теперь мне все равно.
— Никто не знает, — говорю. Догадываюсь, что так, но на некоторые работы надеюсь.
— Некоторые — да, — соглашается он, будто услышав мои мысли, — они хороши. Но этого мало, мир суетлив и забывчив, искренность ваша и хмурое настроение уходят в прошлое, а когда их время вернется, появятся новые люди, картины…
Пусть он прав, но слушать правду от незнакомого человека, да еще в четыре ночи, согласитесь, необязательно.
— Я не работаю на заказ, — говорю довольно резко, чтобы убрался, не нуждаюсь в его деньгах, тем более, после такого предисловия. — И вообще… давно не пишу, — беззастенчиво вру ему, — глаза… и краски засохли.
— Краски в порядке, — улыбается блондин, указывая большим пальцем на что-то за своей спиной. Смотрю — откуда-то взялся столик с гнутыми ножками, на нем палитра, тюбики — мои любимые красные и желтые, несколько кистей, чашечка с маслом, бутылка скипидара… Что за черт возьми!
Гость улыбается — «не узнаете?» — и слегка приоткрывает полу плаща. Там ничего, но не прозрачная пустота, за которой изнанка ткани, стул, а вязкая темнота, почти осязаемая… Похоже, за мной пришли. В конце концов, я ждал. Но не сегодня, еще немного я рассчитывал протянуть. Ясно, что заказ только повод.
— Нет, нет, — спешит он успокоить меня, — вы не поняли, картина обязательно нужна, как последний штрих, знак согласия, что ли. Дело же значительно глубже — нам нужны все ваши вещи. Ведь вы уже почти перетекли в свои картины, высказались, выложились, где теперь ваша душа? Вот именно! Приобретая картины, мы получим все, что нам нужно, навечно в наш фонд.
— Но это равносильно уничтожению…
— Что вы, совсем наоборот, картины с нашей помощью окажутся в лучших музеях, мы гарантируем сохранность. На вечность не рассчитывайте, не заслужили, но тысячу лет… разве мало?… Когда вы исчезнете, душа останется в картинах, и станет наша. Мы возьмем ее с вашим именем. А под картинами появятся буквы — «н.х.» Неизвестный художник. Все сразу забудут вас, это мы умеем. Пока вы живы, владейте, можете продавать, надо же как-то жить, мы понимаем. А потом получите гарантию почти на вечность — для картин, а имя… зачем вам оно, если картины будут жить, влиять на души, и всегда оставаться загадкой, это притягивает. Видели, наверное, в музеях — «н.х.» — многие из них наши.
Он встает, прохаживается по комнате, смотрит на одну из картин.
— Вот подтверждение правильности нашего подхода, смотрите, вы здесь гораздо глубже, чем в жизни. Удивительно, как это удается…
— А вдруг расшифруют почерк, узнают автора, докажут?
— Бывает, но не с нашими авторами. Их картины навсегда останутся безымянными. Мы отыскиваем все работы, даже наброски, разорванные листы, и метим — «н.х.» Эти буквы не смываются, будьте уверены.
Он ходит, плащ тянется за ним, подметая пыль, и остается свежим, чистым, крапинки влаги высохли, проступила абсолютная чернота. Представляю, как он ляжет на спинку стула — с непосредственной обязательностью, с неизбежной случайностью, складки глубокие и мягкие… на фоне выгоревших обоев, драной обивки цвета красной охры… и если сюда вот бутылку темно-зеленого стекла, у меня есть, где же она?.. точно знаю, есть… а сюда старинное блюдо — то, с желтыми цветами, чтобы уравновешивал вертикаль горлышка… и это богатство черных оттенков сзади… Блюдо где-то в углу…
— Оставьте плащ, хотя бы на часок!
Он останавливается, огорошен:
— Зачем? Нет, нет, я на работе, это необходимая деталь. И что вы собираетесь с ним делать?
— Писать!
Он удивлен:
— В этой картине, я думал, должна быть квинтэссенция, что-то ваше самое-самое, невысказанное еще, последний взмах крыла, так сказать…
— Такого черного мне всю жизнь не хватало!
Он смотрит на меня, долго молчит, потом говорит с удивлением и какой-то печалью:
— Странный народ, эти художники. Лет сто тому назад я был у одного голландца, он говорит — хоть сейчас! Являюсь следующей ночью, формальность, бумагу подписать, а он успел передумать — еще днем загнал себе пулю в живот. Ну, да, имя, имя осталось. Зато картины растрескались, больно смотреть! А я ему гарантировал вечную свежесть, не вам, извините, чета.
— Так как же насчет плаща?
— Нет, нет, я вижу, вы не созрели еще, подумайте до завтра, снова постучусь.
— Только не в четыре, я как раз задремлю…
— Ждите в полночь, и крепко подумайте. Хоть и говорили, рукописи не горят… сущая чепуха, поверьте.
И он уже без стеснения и земных условностей тает в воздухе.
Я один — замерз, скорчился на краю топчана, и сон к черту, куда там — рассвет. Исчез, палитру оставил, краски, десяток великолепных кистей — колонок! никогда не писал ничем кроме щетины. И зачем ему плащ?… Зачем тысячу, мне и пятисот лет бы хватило. Не мне — картинам. Наверняка плаща мне больше не видать, явится в каком-нибудь рубище, комедиант! Попробовать, что ли, по памяти, тряхнуть стариной? Черных три тюбика подкинул, разных, контора не скупится на темные тона. При нынешних-то ценах! И холст оставил, злодей. Лучше не трогать, ведь знак согласия, тут же привяжется, шантажист, и плакала моя душа. Зачем она ему?.. Пятьсот совсем неплохо… Забываешь — взамен «н.х.» С другой стороны — сохранность гарантирует, это в наши-то времена, книги забываются, а здесь единственный экземпляр, непрочный холст, это же чудо! Зато необитаемый остров… Думай, думай. Эн ха… А может сон? Нет, слишком спать хочется. По памяти трудно, давно всерьез не брался, так, малюю для себя… Подумаешь, персона, уцепился за свой плащ! И что он нашел в картинах, какая еще душа… Желание и смелость — были, только время теперь не то, не то-о. Правда, говорят, оно всегда не то. Чертов плащ, так и стоит перед глазами! Конечно откажусь, коне-е-чно, ничего себе, без имени, да? И в жизни заказов не брал, писал для души. А он мне вместо нее — эн ха! Это уж слишком! Только выдавлю немного красных, очень уж хороши… Оранжевый… Нет, и разговора быть не может, с порога отошлю! У Сезанна, говорят, было не меньше шести желтых, счастливец… Вот и мне повезло. Зеленых два, и правильно, больше никогда не беру. Откуда знает? А синих не надо, холода не переношу. Но этот… чудо! вспоминается Пуссен. Белила яд для живописи, особенно в первых слоях, возьму капельку… Теперь черные… Только попробую, почему не попробовать…

МЕЖДУ ПРОЧЕГО (3)

Поскольку проблема памяти становится все более актуальной, то понемногу выясняешь для себя интересные вещи. Что делает человек, когда забывает названия предметов, имена, события?.. Он пытается описать их, не так ли? То, что так поступает художник, лишенный слов, давно известно. Он живописными методами говорит о вещи, описывает ее, и часто гораздо глубже, интересней, чем это можно сделать называя вещи точными словами.   Вот если бы так поступал писатель — не называл вещи, процессы всякие, желания назывательными словами, пусть самыми точными…  Правильным писателем он был бы, если б забыл названия всего-всего… Тогда он больше не мог бы рассуждать, философствовать, выдавать убогие банальности за новости…  И хорошо!  Правда, тогда нужно так описывать, чтобы читатель сам! вдруг увидел, услышал… Невозможное дело?.. Но поскольку такие писатели все-таки были, (прецеденты имеются), то никто не может сказать, что невозможно!  Вот как в науке — был Ньютон, и никуда ученому не деться, приходится свой истинный размер признать.
………………………………….………………………..
Писатель-экстраверт, когда пишет про маму-папу, пишет про маму и папу, описывает их,  и разные случаи из жизни…  Врет-не врет — неважно,  писатель должен врать, хотя бы чуть-чуть, иначе не получится. Ну, преувеличивать, заострять, если культурно выражаться…
А когда писатель — интроверт про маму-папу пишет, то он все про себя да про себя…  Как они в нем отложились да отразились, борются, мирятся и все такое.  При этом уж так врет, так врет, как только о себе можно врать, и ничего с этим не поделать…
………………………………….…………………………
Для художника, или в общем смысле артиста, завидовать самому себе куда страшней, чем другому художнику. Миша Рогинский говорил «Художнику не должно быть дела до другого художника». Наверное, до самого себя, каким был в молодости якобы гением…  тоже не должно быть дела.  Так легче, иначе мира с самим собой не будет…

………………………………….………………………………….…………..
(из старого рассказика)
… душа времени не знает, но она — отягощена. Живем еще, живем, стараемся бесстрашными казаться, трогаем безбоязненно, шумим, рассуждаем… уходим с мертвым сердцем… ничего, ничего, потерпи, пройдет… Тоска нарастает, недоумение усиливается — и это все?.. Где пробежал, проскакал, не заметил?.. Ветер в лицо, скорость, размах, сила — все могу, вынесу, стерплю…
Утром очнешься, подойдешь к зеркалу:
— А, это ты… Ну, что нам осталось…

«Может дикий?» (рассказ, с переводом на англ. язык

Я открыл дверь и выпустил кота. Он задрал хвост и поспешил вниз. Пусть погуляет, пока еще солнышко. Осенью он приходит мокрый и взъерошенный, хрипло вопит на лестнице — совсем другая погода. А сейчас ему хорошо… Сверху спускался старик, который живет на пятом.
— Твой кот?..
Я не люблю этот вопрос, какой же он мой — мы живем в одной квартире, ну друзья или приятели… как я могу присвоить чужую жизнь?.. Кот ушел, а старик остановился и рассказал мне, как он ездил на прошлой неделе на ту сторону реки, там он ставит палатку и ловит рыбу. Пенсия у него деревенская, не проживешь, и рыба сильно помогает. Так вот, там, оказывается, живут коты, их целая колония. За рекой поле, овраги, дальше лес на много километров, что же там делать котам?..
— А кто-то завез, видно избавиться хотел, одного, другого… вот они и размножились. Пришли, сели вокруг меня — смотрят на рыбу, облизываются. Я им всю мелочь отдал.
Старик видел котов десять или двенадцать, но думает, что их гораздо больше. Самый главный у них большой рыжий кот, пушистый и свирепый. Летом они, конечно, не голодают — мышей полно, а вот как зимой им выжить?..
Старик усмехается:
— Зимой они по льду к нам переходят — и живут среди нас, как будто домашние, а на деле самые что ни на есть дикие коты. А как снег начинает таять, уходят по льдинам обратно, на свой берег.
На том берегу заброшенная деревня, называется Республика. Когда-то свезли вместе дома, решили жить коммуной, но в первый же голодный год коммуны не стало, и остались развалившиеся хаты. В них и живут коты. А что?.. совсем не плохо.
С тех пор я часто думаю о тех котах. Как они там? — живут республикой, сами по себе — и не тужат. На своего смотрю — не оттуда ли?.. а он виду не подает.
— Ты там был?..
Он молчит, в глазах искры. Может дикий? А что, вполне может быть.
……………………………..
Перевод Е.П.Валентиновой

Maybe He Is Wild?

I opened the door and let the cat out. He hurried downstairs with tail high up. Let him have his fun while it is sunny. In autumn he comes back all wet and ruffled, yells hoarsely on the stairs – it is quite another kind of weather. And now it is just right for him… An old man who lives on the fifth floor was going down the stairs.
“Your cat?..”
I don’t like this question, how can he be mine – we share the same flat, and we are, well, friends, or buddies… how can I appropriate a somebody else’s life?.. The cat was gone, and the old man stopped and told me how he went to the other side of the river last week, he hitches his tent there and catches fish. His retirement pension is small him having earned it as a countryman, it hardly suffices, so fish is a welcome addition. Well, it looks like there are some cats living there, a regular colony of cats. There are fields, ravines, and then forest that goes on for miles and miles on the other side of the river, what would cats do about there?..
“Guess some people wanted to get rid of their cats, brought one over there, another… and they bred. They came, sat down around me – looking at the fish and licking their mouths with their tongues. I gave them all the small fish.”
The old man saw ten or maybe twelve cats, but he thinks that they are much more numerous. Their leader is a large red cat, long haired and ferocious. In summer they won’t starve, of course, there is plenty of mice, but how would they survive in winter?…
The old man grins:
“In winter they come to our side over the ice, and live among us, as if they were domestic cats, but actually they are as wild as they come. And when snow starts melting, they go over the breaking ice back to their side.
There is a deserted village on the other side, its name is Republic. Once several log houses were brought there, the idea was to start a commune, but in the first lean year the commune ceased to exist, only the deteriorating log houses were left. In these houses the cats live. Why not indeed?.. not bad at all.
Since then I often think about those cats. How are they faring there? — living in their Republican way, on their own – and not complaining. I look at my own – might he be from over there by any chance?.. But he won’t show any sign this or that way.
“Have you ever been there?..”
He is silent, and his eyes are sparkling. Maybe he is wild? He well might be, why not?

ПОЕЗДКА В ТАЛЛИНН

………..

Зашевелились, кто схватил постель, кто полез за вещами, вверх, вниз, а за окном скрещивались и разбегались пути; поезд с непонятной решительностью выбирал одни и отвергал другие сочетания линий. Потом возник высокий асфальтовый край, перрон замедлил движение, вагон качнуло, что-то заскрипело, зашуршало, и окончательно замерло. Марк взял чемоданчик и вышел.

Здесь топили печи, воздух был едкий, кислый. Он решил идти пешком.

Он шел и впитывал, он все здесь знал наизусть и теперь повторял с горьким чувством потери, непонятной самому себе. Шел и шел — мимо узких цветочных рядов, где много всякой всячины, в России не подберут, не оглянутся: каких-то полевых цветочков, голубых до беззащитности, крошечных, туго закрученных розочек, всякой гвоздики, очень мелкой, кучек желтых эстонских яблочек, которые недаром называют луковыми… мимо тира с такими же, как когда-то, щелчками духовушек, мимо пивного бара, который стал рестораном, тоже пивным, мимо газетного ларька, мимо чугунной козочки на лужайке перед отвесной стеной из замшелого камня, мимо нотного магазина с унылыми тусклыми стеклами, мимо часов, которые тогда врали, и теперь врут, мимо подвала, из которого по-старому пахнуло свежей сдобой и пряностью, которую признают только здесь, мимо узкого извилистого прохода к площади… Поколебавшись, он свернул — ему хотелось пройти и по этому, и по другому, который чуть дальше, там пахнет кофе, в конце подвальчик — цветочный магазин, у выхода старая аптека: он с детства помнил напольные весы. каждый мог встать, и стрелка показывала, а на полках старинные фляги синего и зеленого стекла.

Он вышел на ратушную площадь, с ее круглыми булыжниками, вбитыми на века. Здесь ему было спокойно. Он скрылся от всех в этом городе, который принимал его равнодушно, безразлично… Наконец, он мог остаться один и подумать.

За углом он наткнулся на книжный магазин, и вошел — по привычке, смотреть книги ему не хотелось. Пройдя мимо художественного отдела, он углубился в науку и сразу заметил яркую обложку с голым человечком, вписанным в окружность, по его рукам и ногам бродили электроны; распятый на атоме символизировал триумф точных наук в постижении природы жизни. Новая книга Штейна, которую Марк еще не видел. «Почему-то Мартин не писал книг…» Он ни во что не ставил перепевы старого, в нем не было ни капли просветительского зуда, он не любил учить, и часто повторял — «кто умеет, тот делает…» А когда понял, что больше не умеет, ушел.

  — Он мог еще столькому меня научить!..

 — Не мог, — ответил бы ему Мартин, — нас учат не слова, а пример жизни.

Книжка была блестяще и прозрачно написана, автор умел отделять ясное от неясного, все шло как по маслу, читать легко и приятно. Наш разум ищет аналогий, и найдя, тут же прилепляется, отталкивая неуклюжее новое. Новое всегда выглядит неуклюже. К счастью оно встречается редко, это дает возможность многим принимать свои красивые разводы и перепевы за достижения, измеряя мир карманной линейкой, в то время как настоящий метр пылится в углу. Новое вне наших масштабов, сначала с презрением отлучается, а потом оказывается на музейных полках, и тоже не опасно — кто же будет себя сравнивать с экспонатом?..

Марк позавидовал легкости и решительности, с которыми маэстро строил мир. Вздохнув, он поставил книгу и вышел на улицу.

Кончились музейные красоты, сувениры, бронзовые символы, символические запахи, которыми богат каждый город, особенно, если ему тысяча лет — началось главное, ради чего он вернулся. Он ступил на узкую улочку под названием «железная», за ней, горбясь и спотыкаясь, тянулась «оловянная», с теми самыми домишками, которые он видел в своих снах. Вот только заборчики снесли и домики лишились скрытности, которая нужна любой жизни, зато видна стала нежная ярко-зеленая трава, кустики, миниатюрные лужаечки перед покосившимися крылечками… Кругом, стоило только поднять голову, кипела стройка, наступали каменные громады, бурчали тяжело груженые грузовики… но он не поднимал глаз выше того уровня, с которого смотрел тогда, и видел все то же — покосившиеся рамы, узкие грязноватые стекла, скромные северные цветы на подоконниках, вколоченные в землю круглые камни, какие-то столбики, назначение которых он не знал ни тогда, ни сейчас, вросшую в землю дулом вниз старинную пушку со знакомой царапиной на зеленоватом чугуне… Было пустынно, иногда проходили люди, его никто не знал и не мог уже знать.

Он пересек небольшую площадку, место слияния двух улиц, названных именами местных деятелей культуры, он ничего о них не знал, и знать не хотел. И вот появился перед ним грязно-желтого цвета, в подтеках и трещинах, старый четырехэтажный дом, на углу, пересечении двух улиц, обе носили имена других деятелей, кажется, писателей, он о них тоже ничего не знал — он смотрел на дом. Перед окнами была та же лужайка, поросшая приземистыми кустами, с одной извилистой дорожкой, посыпанной битым кирпичом. По ней он катался на детском велосипеде, двухколесном, и неплохо катался; расстояние до угла казалось тогда ему достаточным, а теперь уменьшилось до тридцати шагов. Каждый раз, когда он оказывался на этом углу, он окидывал взглядом лужайку — удивлялся и ужасался: все это стояло на своих местах и ничуть не нуждалось в нем! Его не было, он возвращается — «опять лужайка, а я другой», и опять, и опять… Наконец, в будущем он предвидел момент, когда все точно также, лужайка на месте, а его уже и нет.

Постояв, как он обычно делал раз в несколько лет, он повернул обратно. В доме не было никого, кто бы его ждал и помнил. А он помнил все: как вихрем взлетал на невысокий второй этаж, звонил, в ответ внутри в тишине раздавался шорох, потом быстрые нечеткие шаги, хрипловатый голос — «кто там?..» Он осипшим от волнения отвечал, дверь открывалась, мать на миг обнимала его, он чувствовал ее тепло, острые лопатки под рукой… Последние годы она неудержимо худела, слабела, иссякала ее Жизненная Сила, и он ничем не мог ей помочь. Она сделала его таким, каким он был, и оставила с противоречивым и сложным наследством. Он поспешил взяться за дело, не сумев разобраться в том, что имел.

……………………………………………..

Несмотря на выдержку и терпение, которыми он славился еще у Мартина, он ожидал результата, пусть кисловатого, но плода с дерева, которое посадил и взращивал годами. Конечно, не денег он ждал, смешно подумать… и даже не открытия и заслуженной славы, хотя был совсем не против… Нет, он больше всего хотел изменений в себе — роста, созревания, глубины и ясности взгляда, сознательных решений, вырастания из коротких штанишек мальчика на побегушках при случайности.

Он добился своего — изменился… но не благодаря разумному и прекрасному делу, которому отдавал все силы и время, а вопреки ему — когда стал отталкиваться от него! Он вспомнил слова Аркадия — «жизнь изменяется, но ее не изменить…» и перефразировал применительно к себе: «человек не может себя изменить, но изменяется…» Наверное, Аркадий покачал бы головой — «снова впадаете в крайность…» Впрочем, действительно, бывает — мы рьяно хотим чего-то одного, а получаем совсем другое, потом просто живем, не стараясь что-либо в себе изменить, и вдруг обнаруживаем, что изменились. По аналогии с историей, может, в этом и кроется ирония жизни?..

…………………………………………………………

Он оказался под тенью широких каштановых листьев. Дерево, что стояло у входа в парк, было особенное, его видел отец Марка, здесь они гуляли вместе, и дед был здесь, и прадед — ходили, смотрели, выгуливали детишек… Эта мысль не принесла ему радости, одну тоску. Он связей с прошлым не ощущал, зато остро чувствовал время.

Дорожка вела к пруду, по воде скользило несколько белых лебедей и один черный. Между крупными птицами шныряли нарядные утки, людей почти не было. Он прошел мимо солнечных часов — выщербленный известняк со знаками Зодиака, матовый блеск шара, указующий перст, бросающий многозначительную тень — символ постоянства отсчета времени; кругом же время менялось и своевольно переиначивалось.

Он двинулся вглубь парка по темным сырым аллейкам. Справа тянулась изгородь, за ней фонтаны и провинциальный дворец с деревянными оштукатуренными колоннами. Он прошел вдоль изгороди к полю, к приземистым широким дубам; за деревьями виднелась дорога, за ней море. На небольшом возвышении стояла девушка с крестом, протянутым в сторону бухты — памятник потонувшему русскому броненосцу; на столбиках вокруг него имена матросов, некоторые он помнил с тех пор, как научился читать. Тут же рядом ровно и незаметно начиналась вода, прозрачная, сливающаяся с бесцветным небом; холодом от нее веяло, пахло гниющими водорослями. Налево, вдоль берега стояли, как толстые тетки, ивы с узкими серебристыми листочками, свисающими до земли; направо, огибая воду, шла дорога, и в дымке кончалась обрывом, далее многоточием торчало из воды несколько колючих островков, на последнем едва виднелась вертикальная черточка маяка.

Было тихо, буднично, серо, очередной раз он оказался здесь лишним — наблюдателем, вытесненным из времени, простой понятной системы координат, со своими воспоминаниями, как сказочными драгоценностями — вынеси за порог и тут же обратятся в прах. Что из того, что он был здесь с отцом, сразу после войны?.. Берег лежал в ямах, канавах, щетинился проволокой. Они брели, спотыкаясь, к воде; отец сказал — «вернулись, наконец…», а Марк не понял, он не мог помнить ни берега, ни этой серой воды… Теперь он, в свою очередь, помнил об этих местах много такого, чего не знал никто.

Погружен в свои переживания, он прошел быстрыми шагами мимо плакучих ив, спустился с хрустящей кирпичной крошки на плотный сырой песок. У воды торчало несколько седых камышин, сердито ощетинившихся; они качались от резкого ветра, вода подбрасывала к ним пузыри и убегала, пузыри с шипением лопались, оставляя на песке темные круги… Вот здесь я стоял… Ничто в нем не шелохнулось. Невозможно удержать время, остановиться, остаться, лелеять этот ушедший с детством мир фантазий, раскрашенных картинок, книжных страстей…

Вода была теплей воздуха, но мокрая ладонь быстро зябла, он сунул руку в карман… Прямо отсюда он отправился к Мартину, в другой мир — суровый, глубокий, но тоже придуманный — в нем не жили действительностью, думали всерьез только о науке, не придавая всему остальному значения: имей двух жен или вовсе не женись, будь богачом или ходи без гроша в кармане, тряси длинными патлами — или стригись наголо… Брюки — не брюки… никаких тебе дурацких символов якобы свободы, дешевой этой аксеновщины… Хочешь — пей горькую, не хочешь — слыви трезвенником, можешь — уважай законы, не можешь — диссидентствуй напропалую… Безразлично! Имело значение только то, что делаешь для науки, как понимаешь ее, поддерживаешь ли истинную, воюешь ли с той, что лже…

Марк воспринял этот мир, поверил в него с восторгом, и правильно, какой же молодой человек, если в нем нет восторга, тогда он живой труп.

«Что же случилось? Угадал ли я за увлечением глубинный интерес, скажем — пристрастие, чтобы не говорить пустое — «способности»… или пошел на поводу у крысолова с дудочкой?.. Может, внушенное с детства стремление делаться «все лучше», отвлекло меня от поисков своих сильных сторон? И я выбрал самое трудное для себя дело, какое только встретил?.. А, может, просто истощилась та разумная половина, которую я лелеял в себе, а другая, забытая, запущенная, затюканная попреками — для нее наука как горькое лекарство — она-то и воспряла?..»

……………………………………………………

Он устал от копания в себе, зашел в павильон, купил мороженое. Способность убежать от собственных вопросов, послать все к черту, иногда спасала его. Его жизнь стояла на ощущениях. «Хорошо Штейну, — он думал — ему естественно связывать свое существование с разбеганием галактик, с первыми трепыханиями живых существ, он родился в ясный день, вырос среди великих идей, насмешливым умом привык примирять противоречия и крайности. А мне свет дался нелегко…

Еще бы, впервые осознать себя в таких драматических обстоятельствах — застрявшим в узком и душном пространстве, к тому же ногами вперед… нелегкая травма для начинающей психики… Свет маячил недостижимой целью, и от него, семимесячного плода, мало что зависело, а все — от той, в которой он так глупо застрял. Наконец, на воле его встречает хлесткий удар по заднице, он грубо схвачен за ноги, поднят вверх головой…

— Ты удивительно примитивен, просто извозчик, — говаривала Фаина, — а еще мечтаешь о высоких материях. Откуда в тебе и то, и другое?.. И была права — единства в нем не было. Сам же он не замечал противоречий, пока не сталкивался с действительностью, предъявляющей ему результат. «Вот твой результат — Фаина и наука!» Результат всегда почему-то недостоин нас…

Отмахнувшись от мыслей, он бросился на тройную порцию мороженого, и постепенно успокаивался.

Покончив с мороженым, он бросил взгляд на прилавок — и застыл. Перед ним лежало замечательное пирожное, он помнил его вкус с детства. Круглая трехслойная башенка с коричневой головкой. Он тут же купил — два, и начал с того, что поменьше. Осторожно облупил шоколадную головку, потом разъял пирожное на половинки и приступил к верхней ноздреватой нежной массе, запивая каждый кусочек прохладным несладким чаем… Съев верхнюю часть, он вздохнул, но не огорчился — нижняя половина была перед ним, и главней — с кремом. Он облизал крем, не повреждая основания, и тогда уж решительно взял последний рубеж. И огляделся.

Мир показался ему теперь не таким уж мрачным, в нем было много такого, с чем можно согласиться. К тому же, есть еще второе пирожное. Светит солнце, впереди жизнь, она зависит от мороженого и многих других простых вещей, которые неистребимы.

Успокоившись, уже с другими чувствами, он шел обратно: быстро — по ивовой аллее, не доверяя искренности мальчика, что стоял здесь когда-то… замедлил шаги в тени каштанов, где казался самому себе честней… остановился перед прудом. На скамейках сидели чинные пожилые дамы в шляпках. Никто не валялся на траве, не пил, не матерился, не лез со своей подноготной, не требовал уважения и любви. Теперь Марк все это мог оценить по достоинству. И в то же время знакомая с детства скука витала над тихими водами, садами и лугами.

Он шел мимо домиков, освещенных заходящим солнцем, видел, с каким вниманием и любовью люди устраивают себе жизнь… и какой тоской веет от этих ухоженных жилищ… «Мне тяжело здесь, — он сказал себе, — не нужны мечтатели, неудачники там, где человек ставит себе цель, как бутылку на стол — чтобы дотянуться. Здесь ты окончательно зачахнешь… или откроется в тебе густая гадость; ведь если отнять твои мечты, то останется только гадость — к обычной жизни нет интереса, ни за что не держишься, ничто не дорого…»

Он шел мимо ограды, за которой провинциальный дворец, теперь музей, и что-то заставило его пройти по длинной дорожке мимо чахлых фонтанов к высоким дверям, войти в холодный темный вестибюль. Музеи вызывали в нем чувства нетерпения и неудобства: признаться самому себе, что скучно, было стыдно — ведь культура… а сказать, что интересно, не позволяла честность. Праздно шататься по улицам, разглядывая лица, витрины, лужи, было ему куда интересней, чем смотреть картины.

По кривой скрипучей лестнице он поднялся на второй этаж, вошел в зал, большие окна ослепили его. В один ряд висели крепкие ремесленные работы, в которых все добротно, начиная от досок, пропитанных морской солью и кончая темными лакированными рамами. Старинный мастер, из местных, но долго скитался по Европе. Работы были полны внутреннего достоинства, в них не было рейсдалевского чувства и рембрандтовских высот, но собственные достижения были. Марк вглядывался в пожелтевшие лица, ему понравился цвет слоновой кости, и та плотность, ощущение руками вылепленной вещи, которое давали белила, лежащие под прозрачными цветными слоями, техника старых мастеров.

Не поняв своих ощущений, он отошел, поднялся на третий, где расположился двадцатый век. Тут его сразу оттолкнули усердные последователи Дали, сухие и холодные подражания немецкому экспрессионизму, он прошел мимо псевдоУтрилло, который вызывающей красотой затмевал работы мастера, скромные и искренние… остановился на миг перед полотном якобы Ренуара, шибающим жестким анилиновым цветом…

Ради этого жить, отдать все, как Ван Гог, о котором он читал?.. Он мог восторгаться мужеством одиночек, бунтарским духом, это было у него в крови — но ради истины, как, скажем, Бруно, или Галилей! А здесь… как понять, что хорошо, что плохо, на что опереться? Одни пристрастия, прихоти, симпатии, влечения, вкусы… Что может остаться от такого своеволия?..

«Остается, — он вынужден был признать, вспомнив желтоватые лики, выплывающие из темноты старого лака. — А парень в берете?.. Удивительно цвет подобран, какое-то отчаяние в этом цвете, будто голос издалека. Живет пятьсот лет… Что от твоей науки останется?..

Он усилием воли вернул свои мысли к проблеме, которая когда-то волновала его — какие-то дырки в стенках клеток, в них пробки из белка… Нет, даже напоминание о том, что относится к знанию, раздражало его.

Вспомнив о времени, он быстро пошел мимо пруда, обратно к трамвайной остановке, к повороту, где старенький вагон со скрипом мучился на кривых рельсах, кое-как развернулся, и стал. Марк поднялся на площадку. Путь лежал вдоль берега моря, мимо заборов, складов, свалок, слабых огней… Марк, один в вагоне, смотрел, как, мигая, уходят назад огоньки… Когда-нибудь наука охватит всю жизнь, поймет и его тоску об уходящих окнах, и эту блажь — свечение лиц из темных рам… Но в нем не было той уверенности, что раньше: он не спорил с молекулами, и ничего другого предложить не мог, да и не хотел, просто далекая перспектива перестала его радовать.

В очень узком, в три окна домике он отпер наружную дверь, ощупью нашел вторую, толкнул, она со скрипом отворилась. Здесь ему жить несколько дней, смотреть в высокое окно на прямоугольные камни, вбитые в землю, на соседний такой же домик… Впустую! Он напрасно тратит время!

………………………………………………………..

Проснувшись в тихой теплой комнате, он лежал и смотрел, как за окном шевелятся гибкие ветки, на них нотными значками редкие листочки, тени бродят по занавескам, проблески света шарят по углам… Не торопить время! Может, что-то новое всплывет из прошлого? Бывает, нужен только небольшой толчок — свет, запах, ощущение шершавой коры под пальцами, другие случайные мелочи… Он впервые призвал на помощь Случай!

Было еще одно место, куда заходить бессмысленно, но тянуло посмотреть со стороны: дом на старой улице, в нем библиотека. Входишь в темноту вестибюля, бесшумно, по ковровой дорожке — к лестнице, по широким деревянным ступеням — полукруг — и на втором высоком этаже; здесь приглушенные голоса, сухие щелчки бильярдных шаров, тени по углам, шорох газет… Спиралью лестница на третий — вздернута под немыслимым углом, и далеко вверху маленькая дверь. Ему становилось страшно за сердце, обычный его страх, — он представлял себе кинжальную боль в груди, падение с гулкими ударами о края ступеней… ребра, колени, беззащитная голень… Если б он мог карабкаться медленно, терпеливо! Нет, его охватывало бешенство и нетерпение — он должен быстро!.. и наверху, усмирив дыхание… мгновение, не больше — иначе поймут… — уверенно повернуть большую изогнутую латунную ручку, и войти. В большой комнате никого, кроме пожилой женщины за столом, она поднимет голову, улыбнется ему, он ответит и будет выбирать книги.

………………………………………………………

Он вышел на улицу, вдохнул знакомый воздух. Память охотно сохраняет зримые черты, хуже — звук, трудней всего — запахи и прикосновения. Но если уж всплывают, то из самых глубин, и переворачивают поверхностные спокойные пласты… Он и хотел, чтобы на него нахлынуло, ждал этого, и сдерживал себя — он это не уважал. Видел как-то, художник, пьяный, слезы по щекам… чувствует, видите ли, и при этом намазал что-то. Все ему — гений! «Быть не может! А если получилось, то случайно!»

Наверное, если б два музыканта, известные нам по лживой истории, изложенной доверчивым гением, столкнулись в одной личине, в одной душе, то получился бы примерно такой разговор.

Он слышал вокруг понятный ему с детства, певучий, бескостный, пресный язык хозяев, и вкраплениями — свой родной, шипящий, колючий, протяжный, но без излишней летучести, крепко стоящий на согласных, великий и могучий… Он не желал встречаться ни с кем из знакомых, не выносил дежурного — «как дела?», его перекашивало, он не умел притворяться.

И все же наткнулся на двоих: один, высокий, толстый, схватил его за руку — «куда идешь?» Марк узнал обоих — одноклассники, со школы не видел и не вспоминал. Толстого Валентина он недолюбливал — богатый холеный мальчик, с часами, редкость в послевоенные годы. Насмешлив, остроумен, соперничал с Марком за первые места — легко, с усмешкой: он ничего не доказывал себе, не преодолевал, не совершенствовал — просто весело играл и был доволен собой. Ему трудно было тягаться с мрачной неистовостью бедного, больного, вечно терзающего себя программами и манифестами… Марк его оттеснял, Валентин насмешливо улыбался, за ним оставалось много — папа-прокурор, светлый богатый дом, ежедневные радости…

Второй был школьный хулиган, Анатолий, драчун и паяц, с сальными волосами, падавшими на грязный воротник, с какими-то пошлыми мотивчиками… Он надолго исчезал, или дремал на задней парте; едва дождавшись восьмого класса, ушел работать. Это был ужас, кромсание собственной жизни, падение на дно. «Презрения достойно, когда человек опускается до обстоятельств» — говорила Марку мать

Эти двое о чем-то с пониманием толковали, ужасающие различия между ними стерлись, они даже стали похожи — в одинаковых модных пальто, брюках в острую стрелочку… сияли до блеска выбритые лица, дрожали от смеха двойные подбородки… Куда Марку, тощему, в мальчишеских джинсах, куцем плаще, распахнутой на груди рубашке…

«Что общего у бывшего уголовника с преуспевающим инженером, или даже директором?» В нем вскипели сословные предрассудки, впитанные с детства, и, казалось, давно похороненные. Оба когда-то были неприятны ему — один незаслуженной холеностью и легкомысленным отношением к жизни, которая есть долг, а не игры на травке в солнечный день… другой — безоглядным падением и еще большим легкомыслием. Еще несколько лет тому назад неуязвим — при науке! — теперь Марк, чувствуя внутреннюю неустойчивость, напрягся, готовый защищаться.

Как многие искренно увлеченные собой люди, он переоценил чужой интерес к собственной персоне. Никому он был не нужен. Оказалось, Анатолий начальник, а Валентин подчиненный, вот чудеса! Они снисходительно выслушали чрезмерно подробные ответы на свои вежливые вопросы — он, видите ли, угодил в самую маковку науки… «Сколько получаешь» не прозвучало даже, они были наслышаны, и ничуть не завидовали ему. Это его поразило — не позавидовали, и даже, кажется, пожалели.

— Я пошел.

— Будь здоров.

Дойдя до угла, Марк обернулся. Они стояли там же, забыв о нем в своих заботах — они производили что-то крайне нужное для жизни, какие-то деревяшки, и достижения мысли не трогали их. Раньше он бы их пожалел, теперь своя жизнь ставила его в тупик.

………………………………………………….

Проходя мимо бронзовых мальчиков, играющих с рыбой, он вспомнил — здесь они встречались со Светланой. Они только недавно познакомились у Мартина; Марк, как всегда, делал что-то важное, ходил от автоклава к термостату. Рядом занималась младшая группа, она была там, и начала к нему приставать, что-то выспрашивать по науке. У нее был конъюнктивит, глаза щелочками, шелушились припухлые веки, но она совершенно этого не стеснялась. Потом он разглядел — глаза у нее большие, синие. «Какие у тебя маленькие глазки!» — она говорила, а он удивлялся, потому что ни с кем себя не сравнивал. Собственная внешность не вызывала ни удовлетворения ни досады — единственная неотделимая оболочка, внутри которой происходит главное — общение с самим собой.

Что поделаешь, пора признать — он всегда был увлечен только собой — как путешествием, разведкой, боем, важным заданием, бесценным подарком… Не было времени жалеть о том, что не дано. Дело увлекало его, если оно было ЕГО делом. Тогда он бросался в самую гущу, не способный примериться, продумать, лишенный глубокой стратегии, дальнозоркого расчета, он брался за самые интересные дела, не считаясь со своими силами и возможностями, даже не думая, что будет в середине дела, тем более, в конце. Враг случайностей, он шел на поводу у первого же интригующего случая, его интерес моментально вспыхивал от любого намека на сложность, глубину, тайну, также как от обещания ясности и понимания.

Да, он был поглощен не делом, а собой — своими усилиями, мыслями, придумками, достижениями, чувствами, ощущениями, своим пониманием и непониманием, и потому… конечно, потому! он был так пассивен, даже безразличен при выборе профессии, образа жизни, женщины… Он перехватывал у жизни дело, додумывал и развивал его, как книжные истории в детстве. Но тогда никто не мог его остановить, теперь же собственный сюжет постоянно наталкивался на действительность — в ней те же дела, идеи, судьбы шли по другим путям! Он не хотел жить действительностью, он ее не принимал, и ничего, кроме своих выдумок, всерьез принимать не хотел.

Пока наука давала пищу чувству, все было прекрасно — он смаковал мысли, насыщал идеи образами, одушевлял приборы и молекулы, млел, как Аркадий, над осадками, разглядывал пробирки, строил планы и схемы как когда-то домики из песка на морском берегу… Пока он чувствовал науку — он ею жил. А когда осталась жвачка для разума, он тут же начал угасать, сначала скрывал это от себя, потом уже не мог.

Теперь его просто тошнило от знания, от ясности, он не хотел больше верить, что существует в пустой коробке, которой наплевать, есть он или нет; ему надоело все, что не касалось собственной жизни.

………………………………………………………………………………

— Не годен… — бормотал он, бродя по кривым и горбатым улочкам, проходя мимо крохотных кафешек. Он во что-то не то такую уйму вбухал, столько себя вложил, сколько не нужно было этому делу, сухому, узкому… В нем возникла тоска, какая бывает от картины, на которой сумрак, дорога, одинокая фигура — и сияющий пробел на горизонте. Ужас перед несостоявшейся жизнью охватил его. Он обязан был, чтобы она состоялась, чтобы мать, маячившая постоянно на горизонте его совести, сурово кивнула ему, чтобы оправдалось его детство, полное борьбы с собой, чтобы его возможности открылись и нашли применение. Этот страх всегда подгонял его… и сковывал: сколько он ни говорил себе, что свободен, это было неправдой — он сам себя сковал. Он был должен.

Старый протестантский собор, голые побеленные стены, высокие скамьи с твердыми прямыми спинками… Маленькое кафе в парке, оно много потеряло от самообслуживания. Он помнил, подходила женщина в кружевном передничке с белоснежным венчиком вокруг головы, что-то спрашивала у отца, тот у Марка, и они выбирали пирожные… Исчезла и терраска, где они сидели, со скрипучим деревянным полом, столиками на четырех крепких ножках, это тебе не пластик и гнутые трубки!…

Два своих пути он помнил наизусть. Дорога в школу, по круглым камням, мимо высоких заборов, мимо рынка… Путь долга, тщеславия и пробуждающегося интереса. И второй — сумрак, сумятица, восторг от отражений фонарей в лужах, книжный или настоящий, он не знал теперь… длинная аллея, по которой несколько мальчишек ходило туда- сюда в ожидании приключений и боясь их… Возвращается, в передней его встречает голос матери, он что-то отвечает, раздевается, вступает в полумрак; она в кресле, вяжет и читает одновременно. Он еще возбужден — от фонарей в черноте, зеленых и желтых листьев, сияющих в круге света, от луж на асфальте — морщатся от ветра… светящихся проводов с бегущими под ними смешными каплями, растворившими в себе весь спектр… шумящих каштанов, скрипов старых стволов… Кажется, он даже мечтал стать писателем, но какое место в жизни занимали эти мечты? Теперь ему казалось, что небольшое.

………………………………………………..

Он отправился в пригород, где родители снимали дачу, увидел одноэтажный белый домик с бассейном — по колено; в углу у забора липа, здесь он сидел на ветке и ждал отца. Хотел потрогать листья, но устыдился — театрально как-то… Дорога привела к крошечному еловому леску, от него годами отрезали кусок за куском, заключая, как в лагерь, в свои участки, так что осталось совсем немного. Здесь он гулял, прятал в тайничках записки, в них имя, какая-нибудь глубокомысленная фраза… Попытка протянуть нить сквозь время, послание в будущее самому себе. Он выдалбливал в стволах отверстия для записок, потом плотно закрывал корой; теперь эти послания глубоко, под наслоениями многих лет.

Рядом он нашел маленькую залитую асфальтом площадку. Здесь он катался на самокате, и упал. Колено побелело, покрылось малюсенькими капельками розовой водички.

— Малокровный, — поглядев, сказала мать. — Будешь есть по утрам геркулес, станешь сильным, вытащишь тот камень.

Камень был страшен, пальцы бессильно скользили по гладкому граниту. Когда-то по нему гигантскими утюгами протащились ледники; теперь, отвоевавшись, он лежал в лесистом пригороде, прогретый солнцем, вокруг него мирно сновали большие рыжие муравьи… Две недели Марк глотал противную массу с колючими чешуйками, потом все вместе — отец, мать, бабка — пошли, и он с удивлением почувствовал, как поддался гранит, полез из земли, и все лез, лез… Наконец, вылез и упал на бок, длинный как коренной зуб… Спустя много лет мать призналась, что вечером отец подрыл камень, вытащил и осторожно опустил обратно. Марк испытал горькое разочарование, хотя уже был взрослым.

……………………………………………………

Обратно он шел пешком, сначала по лесу, потом вдоль дороги, мимо домиков с круглыми окнами-иллюминаторами в дверях. Разрозненные необязательные мысли витали перед ним, он их не удерживал. Вспоминалось детство — вечная скука, сумрак… Предложи кто начать сначала — отказался бы… Какое-то мучительное прорастание, карабканье… «Всегда держи голову высоко» — говорила мать, и тут же показывала, как надо, как будто речь шла о голове. И еще -«делай должное, пусть весь мир будет против…»

Он обходил лужи, под ногами скрипел мокрый гравий, временами пронзительно вскрикивала птица, как ребенок во сне. Промчался грузовик, обдав водяной пылью… «Моей религией стали ясная мысль и немедленное действие…» Он взялся за себя с миссионерским рвением, с решительностью, которую завещала ему мать.

— Ты чем занимаешься, объясни…

  • Что же ты спрашиваешь теперь? — Заставь дурака Богу молиться… — она насмешливо ответила ему.

Темнело, на горизонте вспыхивали зарницы, гасли и снова появлялись, вдалеке шла гроза. Он вспомнил такие же судороги света, и палату, где студентом был на практике.

— В такую ночь, — сказала старуха, что лежала у двери, — нужно пожелать тому, кого любишь — живи… У меня нет никого, я вам скажу — живите. Кроме жизни нет ничего, одни сказки, не верьте — в ней самой весь смысл.

Отмахав десяток километров, он вышел к морю, сел на скамейку. Вода была живая, в глубине кто-то ходил, боролся, пена светилась на серых гребнях, чайки метались неприкаянными тенями, тщетно вглядываясь в глубину. Недалеко от берега стоял лось. Видно, плыл в лесок, что рядом, чего-то испугался и теперь думал, стоя по брюхо в воде, плыть ли обратно, или преодолеть страх и несколько метров, отделяющих от суши.

В его мыслях было мало нового, почти все он знал. Но истина без веры в нее мало что значит, а он еще не верил себе. И потому продолжал, многократно повторяя, вспоминая давно известное ему, готовиться к тому особому состоянию полной тишины и внимания, когда приходит уверенность, как негромко на ухо сказанное слово.

Впрочем, скажи ему это — ого! — он бы возмутился, потому что был за сознательные решения, против неизвестно откуда берущихся голосков. Он был против… но всегда ждал.

…………………………………………………

Наутро он поехал на кладбище. Минут десять электричкой, дачное место, игрушечная платформа, внизу у дороги цветочные ряды. Он купил белых и пошел по утоптанному песку с вкраплениями прошлогодних ржавых опилок, меж низких елей, лысоватых сосен с согнутыми спинами… Ветер расчесывал лохматый вереск с фиолетовыми цветками. Он шел с уже привычной тоской узнавания.

Подходит, толкает калитку, она со звоном и скрипом отодвигается, из будки выскакивает пес на пару дежурных приветствий — и перед ним ряды памятников. Еврейское кладбище: много камня, песка, мало деревьев и травы. В предпоследнем ряду он нашел ее место, нагнулся положить цветы на гранитную плиту, и увидел свое отражение в блестящей поверхности. Лысоватый господинчик… Жизнь съеживалась, как шагреневая кожа, на портрете проступали пятна…

Если б она видела… Удивилась бы? нахмурилась? отвернулась?..

— Чем ты занимаешься?

Он тут же, как всегда, в глухую оборону — «это сложно».

 — Любое дело можно объяснить на пальцах.

Тогда он, запинаясь, преодолевая сомнения, которые скрыть не умеет, рассказывает ей о Жизненной Силе и ее многообразных проявлениях — о мысли, об особой структуре, в которой разум сплавляется с чувством, дилетанты называют ее душой… о памяти, о молекулах, которые могут все… — обиженно, грубовато, нарочито сложно — ишь, мол, чего захотела… Наконец, дав вполне парадный портрет, замолчал. И она молчит, а потом:

— Вот ты это все узнаешь — и что изменится?..

Он внутренне охнул, потому что выложил программу на века, для сотен умов. Ничего себе, все узнаешь…

— Изменится, где?..

— В тебе, конечно.

— Это только частичка, истина бесконечна… — он с наигранным пафосом, за которым неуверенность. Она его раздражает — уж слишком пряма.

И упал-таки вопрос:

 — Зачем тебе часть?..

— Но, мама… — он ей о людях, о пользе, что делаем общее дело, впряжены в одну упряжку… — и прочее, не веря себе, презирая себя, ненавидя…

А она в ответ:

— В упряжку не верю, и в части смысла не вижу. О пользе пусть судят другие. Что же изменится, когда получишь эту свою часть?..

Тут он остановился, потряс головой — хватит! Повернулся, махнув рукой пошел к выходу, как уходил когда-то после их споров. Толкнул калитку с шестиконечной звездой, вышел на пыльную щебенчатую дорогу… и только тут понял, что разговаривал с самим собой. 

…………………………………………………

На следующий день он пошел по длинному извилистому асфальту в сторону военного городка, откуда приезжала к нему Светлана. Когда-то он был там — один раз, и больше не решался, увидев лицо отставного майора. «Не наш…» — говорило лицо. То же самое говорило лицо матери Марка, но ту волновало другое: «Простоватая…» — она говорила.

Он чувствовал, что находится где-то рядом, но не видел той узкой тропинки, которая уводила к мостику через канаву; за ним должна была быть улица с одноэтажными сборными домиками… Наконец, нашел заросший травой след, пошел по нему — и остановился. Городка не было, только пустое широкое поле, дальше лес. Он постоял и вернулся, вышел к морю и по набережной зашагал в сторону остроконечных башен. Зажглись огни, моросил невидимый дождик, летящий туман, прошумел, названивая, троллейбус. Раньше их не было… Вся эта ностальгическая затея с посещением памятных мест показалась ему глупой и безнадежной.

— Пустое это, пустое! Может, действительно, лучше сесть и записать? Быстрей разберусь в причинах, найду аргументы за и против…

Он хотел увидеть свою жизнь — всю сразу… как график на чистом листе. Все объяснить! А, может, оправдаться? Доказать себе, что происшедшее с ним не предательство, не слабость, что он не сломлен обстоятельствами. И не случайность, не прихоть — левая нога подсказала… «Логика развития… осмысленно, закономерно… Исследовать весь путь: с чего начал, намерения, что случайно, что нет…»

И все такое прочее, без чего не обойтись человеку, не привыкшему доверять своим чувствам. Забавная смесь научного исследования с исповедью.

Он вернулся, отыскал блокнот, из тех, что всегда были у него — на всякий случай — и написал на первой странице — «Монолог» Почему монолог, он не знал, но ему сразу стало легче. Он положил голову на руки, и тут же за столом заснул. 

…………………………………………………..

Утром он поехал на вокзал, долго искал кассу в новом здании, кассирша ему — «ваш паспорт…» Он понял, граница становится явью… Потом направился туда, где гулял с отцом. Опять трамвай, кафе, вечный пруд, чопорные лебеди на серой морщинистой поверхности, статуя классика, тоже чопорного, унылого… тихие каштаны, дворец… Он идет к морю, видит спину русалки с крестом, бронзовые столбики с именами, тусклую воду, низкий горизонт, точки островов на нем, приземистые ивы на берегу… Никто сюда больше не стремился, не стоял, как он тогда, прислонясь спиной к дереву, в этой вот развилке — его место осталось пустым.

Он пошел вдоль трамвайных путей, его со звоном догнал трамвайчик, обошел по скользким маслянисто блестящим рельсам — и укатил… По-прежнему аптека, сюда его послали за лекарством, он шел не спеша по круглым камням, как всегда, поглощен собой… и обратно, сжимая в руке бутыль с микстурой. В передней его встретили люди в белом, они торопливо выходили, будто боялись, что будут задержаны. Навзрыд плакала мать. Отец лежал там, где полчаса тому назад они разговаривали, с улыбкой на желтоватом лице, подвязанной челюстью и синими ушами. Он, оказывается, успел умереть. Это событие повлияло на всю жизнь Марка: он остался с матерью, безмерно доверяющий ей и полностью подчиненный ее воле. 

Он прошелся еще раз по старому городу, здесь на каждом шагу что-то происходило с его родителями, и с ним, но уже не имело значения. Мало, оказывается, минут, имеющих значение, развилок и перекрестков, на которых лепится судьба… Пройдясь, он не обнаружил больше ни точки, ни запятой, которые забыл бы взять в дорогу. Он напитался атмосферой этой жизни, воздухом начала, вспомнил все, что вспоминалось. Нетерпение гнало его обратно. Сказав себе вслух — «я разлюбил», он уже не мог скрываться.

Он решил быть справедливым, дать высказаться проигравшей стороне. Призвал дух Мартина, возродил его голос, прерывистый и скрипучий, как ветер в развалинах. Мартин вещал о доблести одинокого мужественного дела, об истине, которая ждет не дождется, о первопроходцах, о самоотверженности вторых, о преданности сотых…

— Зачем же ты умер, ведь дело осталось за тобой? — спросил его Марк.

Мартин не ответил, помаячил еще немного перед Марком, руки за спину, как обычно по вечерам, и исчез не попрощавшись.

Подумав, Марк решил, что от того времени ему досталось не так уж мало — чувство причастности к большому делу, дух мужества и натиска, разнообразные умения… Разве забудешь то нетерпение, с которым входишь в тихое помещение по вечерам, сосредоточенность, презрение к действительности, растаскивающей нас по мелочам… «Все это было недаром. Мне повезло — несколько особенных людей, событий, книг… Редкое и необычное всегда было выше обычного и мелкого. И я понял, как устроен мир, в котором царит наука.»

Он вернулся в свое убежище, развернул остатки еды, заварил в стакане горсть хрупких чаинок, долго смотрел, как чернота струйками пробивается к поверхности, бережно резал сыр тонкими ломтиками и ел без хлеба, потом также прикончил колбасу и тогда уж принялся за мягкий хлеб с тмином, запивая его чаем. Уничтожив запасы, он лег на диван, увидел перед собой молоденький серпик, облака то застилали его редким дымом, то рассеивались… решил, что главное сделано — все разрушено, закрыл глаза и заснул.

Очнулся среди ночи, охваченный ужасом от потери, от погибшей жизни; ночью мы чувствуем все обостренней, любую боль. Ему захотелось уснуть и проснуться совсем в другом месте, в другом времени, чтобы ничего этого не было!.. «Но в конце концов, я еще жив! И что-нибудь придумаю. Не может быть, чтобы не придумать». И снова исчез.

Рано утром, повернувшись лицом к светлому окну, он ясно увидел фундамент своей жизни. В основе лежали простые чувства — притяжения, равновесия, света, тепла… Он должен постоянно находиться в сфере своих ощущений! Он не мог больше представить себя за головоломным занятием, которое так долго любил и уважал! Уже ненавидел его, как паутину на выходе из подземелья: впереди свет, а он, как неосторожная муха, жужжит и крутится в сетях! Он призвал себя к благоразумию, равновесию и терпению — не рвать раньше времени, не разбрасывать камни без разбору…

Завтрак в маленьком кафе, на первом этаже соседнего домика, молчаливая женщина в сиреневом платье, три столика, стакан молока, две булочки… Ему пожелали счастья, и он вышел. Ему давно не было так легко.

Придя значительно раньше отправления, он нашел свое место и, уже весь в себе, сосредоточенно смотрел на грязный мокрый асфальт с припечатанным к нему окурком. Он рвался поскорей обратно, чтобы все изменить! Куда? зачем? что делать? — он не знал, но терпеть и ждать не мог.

Поезд заскользил вдоль перрона. Никто не махнул ему вслед рукой, не улыбнулся, и хорошо — он не хотел взваливать на других даже часть своей ноши. Я сам, сам! Он давно был в одиночестве, потому что людей, как самостоятельных существ, не воспринимал. Нет, легко привязывался, увлекался, но… другой казался ему продолжением собственного пространства: его несостоявшимся прошлым, его будущим в разнообразных ракурсах, в другом времени… Он нашел в себе и жадность Фаины, и мелочную гадость Ипполита, и патологическую обстоятельность, и страсть к безоглядному обжорству и пьянству, и тщеславие, и многое другое, что видел в окружающих его персонажах. Потому и видел, что узнавал свое. И таким образом мог понять другого. То, что он не мог приписать себе, обнаружить в своих закромах хотя бы под увеличительным стеклом, вызывало в нем глухое непонимание и недоумение. Мать, отец, Мартин всегда были его частями, частицами, а после смерти перешли в полное распоряжение — он принял их окончательно, боролся и спорил с самим собой. Какими они были — живыми, он не знал, и это иногда ужасало его, как может ужасать жизнь в мире теней. А вот с Аркадием все пошло не так. Почти сразу разочарование: лагерные истории надоели, собственное пространство не расширяется, новых ракурсов не предвидится… Старик оставался со своими глупостями, смешными страхами, дикими увлечениями, невежеством с точки зрения современной науки… Потом что-то начало смещаться — непостоянство Аркадия, его смешные и неуклюжие выходки, искренние слова, готовность всегда выслушать, накормить, помочь, утешить, их долгие беседы ни о чем, раздражавшие Марка, и в то же время такие необходимые… и главное, неизвестно отчего вдруг вспыхивающая жалость, недостойная сильного человека — то к согнутой спине, то к случайному слову или жесту, то к улыбке — все это вытащило Марка из его постоянной скорлупы; перед ним был человек в чем-то очень похожий на него, близкий, но другой, другой!.. Не вписывался в чужое пространство: выпадал — и оставался. Марк даже принимал от него слова утешения и поддержки, потому что чувствовал себя сильней старика. «Не так уж мне плохо, — говорил он, карабкаясь по темной лестнице, — вот Аркадию плохо, а он все равно жив, и даже веселится…» Он возвращался от Аркадия, будто выплакавшись, обретя мир под ложечкой, где жила-была его душа.

Он, конечно, не верил в нее, отдельную от тела субстанцию — смешно даже подумать! Не верил, но все равно представлял ее после своей смерти — трупиком с ободранной кожей и замученными глазками… «Это навязчивое желание представлять себе несуществующее, плодить иллюзии и заблуждения, и погубили во мне ученого, который обязан разводить далеко в стороны то, что есть на самом деле, и что копошится, колышется во мне самом…»

Он вспомнил, как говорила ему Фаина — «у тебя раздвоение души, ты не живешь мыслью, врешь себе… а вот я — живу…» — и тут же страстно грешила, объясняя это долгим воздержанием, тяжелой жизнью в молодости, постоянным умственным напряжением, от которого следовало отвлечься, любовью к сладкому, своей подлостью, наконец, интересом к нему — «ты забавный, молодой, страстный, как с цепи сорвался, дурачок…» И всю эту кашу считала разумным объяснением!

Теперь он видел, что ничуть не лучше ее! Где же, в каком мире живут люди?

…………………………………………………………………………..

 

SHORT STORIES

(Рассказы из сборника «Здравствуй, муха!».  Перевод Е.П.Валентиновой)

You Hear…

‘You know, Gena writes poetry…’

I didn’t know that. Gena is a thick-set fair-haired man of about forty. He studied to become a physicist, never graduated, and now works as a lab assistant in some research institute. He always has a plump brief-case about, even when visiting friends.

‘Could it be poems that are inside?’

‘Might well be poems. He has been writing for many years – and never published a thing.’

‘They won’t have him?’

‘He won’t try, he just keeps writing, and that’s it. From time to time he gives a friend a collection as a birthday present– and is quite content with that.’

‘Wish you could get hold of a copy for me…’

‘I think I have one about… here it is.’

I took the little book bound in leather with a silk ribbon for the book-mark. He binds them himself… I opened the book, the first poem began – “…a Hellenic youth…”, he was doing something with a paddle, can’t remember exactly what… The second… “…a beautiful Amazon maid…” But oh no, it can’t be. The third – “…how beautiful evening roses are…”

I shut the little book. I was stunned. I had imagined a graphomaniac writer as something quite different. He has been creating his pieces for so many years – and he never talks about it, doesn’t push on to carve his way to notoriety, doesn’t frequent publishing houses with this case of his. Unconcerned he writes on an on. Doing what he needs to do – and that’s that… When we start – we just need it, we don’t hope for anything. It is not work yet, but pure joy. Then it becomes one’s trade – and doubts and torments commence… and imprecations – I’ve got stuck with my drawing, I’ve got stuck with my writing…

My friend laughs:

‘Why aren’t you reading, you’ve asked for it. A natural graphomaniac, yes… But what a fine fellow for all that – a truly pure soul…’

‘Have you read it through?’

‘I must confess I’ve never made it to the end.’

‘Let’s try the end…’

I opened the last page — and read:

— YOU HEAR…

You hear a leaf drop in the autumn woods

You hear a twig screech sliding against the window pane

You hear a sparrow have a bath in the sultry heat, beating his wings in the dust

You hear a hawk fly in the sky slowly vanishing in the distance

You hear the old cat sleep, breathing heavily, noisily

You hear a cockroach run over rough paper with his little legs going tap-tap-tap

But you never hear time crawl, or run, or fly

But you never hear death approach, rest his hand on the back of your chair

Shift his feet, have a look over your shoulder…

I Am Not Goga

I was lying in the dark. Suddenly there was loud knocking at the door. I am not in – there aren’t any lights on, are there? I won’t answer any doors – I owe nobody nothing. I never invited a soul. Who might be that one out there?.. And that one starts knocking once again, authoritatively and loudly. Does it mean he has some right to do so?… He believes he is to enter. But I don’t want him to!… Now I’ll go to the door and tell him – get out of here, I don’t want you here. And he will say… No, I won’t get up, won’t go to the door.

But something has already slipped away, got broken. I thought I had disappeared in that darkness, inside the blanket, like inside a cocoon, and would lie quietly till I became somebody different, till I felt like untangling my feet from out of bondage… Waking up is similar to getting born, it also requires time… And he is knocking once again. He is knocking in such a manner as if he know I am hiding inside. I am still in bed, but now I am lying stretched out and tense – the blanket is no more my best friend, no more a comrade of mine. Mister, what do you want from me? I don’t owe anybody anything today. I won’t turn the lights on. I don’t place my expectations on his decency, but he may run out of patience. Could it be that somebody wants me – that desperately?… Too bad for that somebody. His knocking sounds like that of an official while acting in line of duty… A bit late for any lines of duty, let him make himself scares. But I have lost it all, I am lying in my bed angry, suffering this effrontery. Well, go on, start breaking the door, at least it will clear up the question what these goings-on might be about.

And suddenly there is silence… Has he gone, or what?.. Noiselessly my feet dive inside the slippers, I get up, and tip-toe to the door. No, I hear him breathe, he is still standing there, tiny specks of sand are getting crunched under the soles of his shoes – he is shifting from one foot to the other… Let him go away. As if having got my meaning, he is starting downstairs, has made some distance, stopped, is freezing into immobility… no, he is going upstairs again… How strange – with the passage of time we expect less and less that some good may come – from a letter, a call, an unexpected visitor. We are ever preparing ourselves for troubles – but are never ready for them.

After all – come what may. I give a hollow cough, shuffle my feet some — “Who’s there?..”  — and hear joyful voice responding.

“Is that Goga? Let me in! Are you dead or what?…”

Oh dear, what bliss!

“I am not Goga! Goga lives in the apartment above.”

Scary

Since recently a neighbor of mine started pestering me, an old man in his retirement. He would stop me on the stairs, and talk my head off… His life became impossible because of cats. He says there is a conspiracy against him.

‘Look, now a black one is sitting on the stairs, he has just relieved the red one on this post, watching my door, and yesterday there was a gray one sitting here…’

‘So what,’ say I, ‘let them sit, they have affairs of their own to mind.’

‘No-o,’ he shakes his head, ‘mark: they do everything according to the regulations, they work shifts. And downstairs, at the back entrance, there is one more sitting on the garbage bin, with huge mug, with one single eye – this one won’t miss a soul… Brother, this is surveillance, I will recognize it anywhere, I’ve been in the business myself.’

I see that the black one indeed is watching the door closely, when he sensed I was looking at him – he turned away leisurely, as if nothing here was of any concern to him. I looked out of the window – there was a black one with white bow-tie lying in the grass, sprawling, looking out of the narrowed eyes…

‘Maybe there is something of interest for them here?…’

‘When there is something of interest, they howl, and these are silent, you can see for yourself… They do everything according to the regulations.’

This made me think some – suppose they indeed were watching… Though it wasn’t me they were watching, so I had nothing to worry about…

And yesterday he, with his face pale, says:

‘Looks like it’s not a conspiracy… it’s something worse…’ but what it is that is worse, he doesn’t explain.

In the evening I went to take the garbage out. He peeps from behind his door, and shoves his bucket with garbage out through the narrow opening – ‘be so kind,’ says he, ‘take it out for me…’ and his hands are shaking.

‘Let’s just chase them away, we sure can chase some cats away!..’

He waves his hands:

‘Oh no, no, not that, they may resort to pressing!’

‘What pressing – what are you talking about?’

‘They would follow me in crowds and refuse to get dispersed.’

‘Damn, what are we to do then?’

‘Looks like I am done for…’ hisses he from behind his door, ‘I knew it… I knew they wouldn’t let me go just like that…’

‘That’s odd: I have read such heaps of detective stories, but never heard a thing about cats.’

He made a wry face: “you are too young, ignorant of many things, your detective stories are stuff and nonsense – out of date…”

I took the garbage to the garbage bin, turned back – and what do I see: at the entrance to our block of flats the white bowtie has been relieved by a tabby with stripes like those of a tiger, with heavy neck, with flattened nose of a professional fighter. On the stairs instead of the white shirt-front some grayish shabby jacket with one pocket bulging is hanging about. I look out of the window – at the back entrance the one-eye is getting off duty, the one-ear is getting on…

Oh my, it is scary…

A Sweep Of The Tail…

I dropped in to see a neighbor, and he had a fish tank installed. Having not a single live soul about must have seemed too drab an existence to him.

‘Why would you want these? Feed some cockroaches if you feel that lonely…’

‘No,’ says he, ‘cockroaches are low level of organization sort of creatures, they come when they choose, and they are insufferable in social intercourse – they are too haughty.’

‘And fish are not?’

‘They are beautiful. And they won’t roam, nervous and invincible, over my victuals, but will wait patiently for the feeding time — and I feed them myself.’

‘That’s a pleasure, won’t deny it … That’s all there is to it?..’

‘They are a comfort. My heart gladdens – so it is possible, it really is, at least for some live beings, to glide along and be iridescent at their leisure, and enjoy perfect bliss in the depths…’

‘Try switching off this lamp — you’ll see they know how to hustle all right.’

‘Phooey!’ he spat in disgust. ‘You are a cynic and a nihilist, you are!’

But I was just kidding, let him have his fun. What does bother me though is this – how exactly do they achieve this perfect placidity?.. Consider this fish, it is practically made of nothing, the tiny body is transparent, the spine shines through, the little stomach shows as a speck of darkness, the reddish clot in its breast is pulsing… — and the eye, it stares, big, black, velvety… Transparency, that’s where the secret lies. All the best things are transparent, and do not hide. To all intents and purposes they are see-through, yet mystery remains a mystery. There are people like that, they do the same we do, but the output is different. You can see him write, draw… and it is well known what he has been saying before, and where he has been going, and what he has seen… but he starts doing the thing, and the first line betrays him. From whence has he got it?… Mind that our time is not indulgent, all clever ideas had already been worded, hazy expanses of remote ages are exposed to our observation for thousands of years. You can’t say anything new for the life of you. Intellectuals are re-arranging their building blocks, setting them this way, then that way. My, what a waste of time… But once in a while, simply and quietly, the new word grows, like a leaf on a tree… as if some transparent fish has swum our way – and swept its tail… and that did it… Very, very quietly, without getting upset, without being spiteful, without exploring one’s inner self to the extremes of ultimate despair…

Just like that – it swam our way and swept its tail, unaware of what it was doing, of how it was doing it…

‘I say, what do you feed them with?’

‘I buy bloodworms.’

And Yet…

I went out to walk my dog and at once saw that man. He was sitting on the bench at the entrance to our block of flats. It was freezing cold, but he was wearing a light rain-coat, and a cap that was pulled well down to cover the ears. All I could see was a cheek that wanted shaving, and the point of the bluish nose. He was clutching the edge of the bench with his hands, and sat leaning forward, as if he was examining something in the snow. He had nothing with him except a string-bag that was lying on the bench next to him and was already partly covered with snow that was falling slowly, in large flakes. What might he be doing here? – he is not a resident… Maybe he is unwell? But he doesn’t look it, and approaching him would be awkward. How are you to address him? – Citizen, do you need help?… Sometimes people do say that – citizen, if there is no other way to name a person. If I were a woman I might have addressed him “Man…” – people do say it nowadays. What else word one could use if it is obvious that he is not a comrade of mine? If I were younger, I could have said “Pop” to him… Why not? I myself was addressed that way in the entrance hall of my own block recently…

But is it all that important really! what word to use while addressing a person! – when the person is slowly freezing to death, being, quite possibly, unaware of the fact. Whenever I tell this story it is at this very point that somebody will invariably sneer and say “You citizen was drunk, that’s what he was”. But no he wasn’t drunk, it happens, a man may be not drunk. He is sitting thinking about something, recalling something. What am I to say to him?.. suppose he takes it as an offence… On my way back home I shall without fail come up to him, and remind him that the weather is below zero Centigrade, and he is wearing a light raincoat.

However insistently I jerked my dog – “hurry up, hurry up”, and he surely doesn’t’ like any hurry upping, no less that half an hour passed. We return home – there is nobody on that bench. Great. At the very door a woman neighbor of mine is standing, she always sees and knows everything.

“Did he go away, that person?…”

“The old man, you mean?.. He is staying at the number 5 apartment, has come from the country to visit his son. He went out to do some shopping – and forgot where he is to go back to, where he is to return. Had to do quite a bit of sitting about and recalling till he was found.”

Well, what help could I have possibly rendered him? Supposedly I would have asked him – who was he, where did he come from? And he – he had forgotten… He must have been in terrible fear. Maybe he would have been happy to hear me address him, would have grasped my hand desperately… And what could I have said to him… “I don’t know who you are…” And yet, and yet…

Might He Be A Wild One?

I opened the door and let the cat out. He hurried downstairs with tail high up. Let him have his fun while it is sunny. In autumn he comes back all wet and ruffled, yells hoarsely on the stairs – it is quite another kind of weather. And now it is just right for him… An old man who lives on the fifth floor was going down the stairs.

“Your cat?..”

I don’t like this question, how can he be mine – we share the same flat, we do, and we are, well, friends, or buddies… but how can I appropriate a somebody else’s life?.. The cat was gone, and the old man stopped and told me how he went to the other side of the river last week, he hitches his tent there and catches fish. His retirement pension is small due to him having been a countryman while earning it, it hardly suffices, so fish is a welcome addition. Well, according to him there are some cats living over there, a regular colony of cats. There are fields, ravines, and then forest that goes on for miles and miles on the other side of the river, what would cats do about there?..

“Guess some people wanted to get rid of their cats, brought one over there, another… and they bred. They came up, sat down around me – looking at the fish and licking their mouths with their tongues. I gave them all the small fish.”

The old man spotted ten or maybe twelve cats, but he thinks that they are much more numerous. Their leader is a large red cat, long haired and ferocious. In summer they won’t starve, of course, there is plenty of mice, but how are they to survive in winter?…

The old man grins:

“In winter they come to our side over the ice, and live among us, as if they were domestic cats, but actually they are as wild as they come. And when snow starts melting, they go over the breaking ice back to their side.

There is a deserted village on the other side, its name is Republic. Once several log houses were brought there, the idea was to start a commune, but in the first lean year the commune ceased to exist, only the deteriorating log houses remained. In these houses the cats live. Why not indeed?.. not bad at all.

Since then I often think about those cats. How are they faring there? — living in their Republican way, on their own – and content with it. I look at that cat of mine – might he be from over there by any chance?.. But he won’t show anything this or that way.

“Have you ever been over there?..”

He is silent, and his eyes are sparkling. Might he be a wild one? He well might be, why not?

No, I Am Sure

There are people who, whatever it may be that they are about to say, always start with the word “no”. They would actually say -“No, I agree…” If you confront them with a direct question about it, it will turn out that they themselves are totally at a loss as to what that “no” of theirs might be for, but won’t fail to immediately start once again: “No, I am sure… no, I know for certain…” There are other people who always say “yes”, they always start speaking that way, but they are of no interest. Though hidden among them exist those who will say “yes”, or “very interesting”, but for them such a “yes” is as good as a “no”. Having said it they will start on something of their own anyway, which shows they have never been interested at all really. Saying “yes” for them is only a civil habit, actually they too are saying “no”… All these no-people, both covert and overt, do not fabricate their “no” – it emerges from the depths. When two persons like that are talking, they hardly listen to each other, only just enough so as not to lose the thread of their conversation, and at every opportunity each butts in with his “no”, and the other responds with his own “no”, and that is how they talk. No, the conversation does go on, because nobody listens to that first word, but for a non-participant it sounds like – no, no, no, no… If you ask them, they themselves wouldn’t know how come it is always this way with them. Though once one of them did provide an explanation for me:

‘When I see something good – a book, or a picture, or if I hear some clever things said – the first thing I feel like doing is – to fence myself off it: “no, no, wait, I will say it myself… no, but why have I never said it myself before!..” and somewhat later – “no, it must be not like this at all, but in quite another way… no, now it is my turn to…”

No, no, no, no… That’s what these no-people are like. It would be interesting to know where that first “no” comes from, since most people tend to say promptly “yes”, or even start on bowing from the waist for good measure. And these — not even to bad things, but to the best of things these would say – no, no, no, no… All too often they ride for a fall, because the strength they can muster up suffices only for uttering that first word, but sometimes some things do come to fulfillment from this, I think. No, I am sure…

Me?…

An old man died in our block of flats. I knew him scarcely – a stocky old man, with a ruddy face. Very polite, always greeting you affably… he had a son serving somewhere away, a commissioned officer. That’s about all I know about him. This autumn he fell ill – it was his heart, by the beginning of winter he was dismissed from the hospital, but his face had been drained of live color, became pale, clay-like, with greenish tint. He used to greet me – and show interest, now he seemed to be angry. Though I believe he just had other things on his mind, his attention was riveted to that which was going on inside him, and the whole world had become remote. As they say, he had one foot not here any more, and somebody had grasped that foot of his, and was pulling and pulling… one foot is not enough – surrender the whole thing! And the old man, terrified, is straining to break free, but tries to keep up the appearances, because nobody is taking any notice of this struggle. Well, the face is sort of peculiar, as if the skin of it has already died…

And indeed henceforth everything progressed very fast: the old man disappeared – was taken away one morning and never returned. This last stretch of life stays imperceptible for the people about, unless they are kith and kin: our paths had diverged, the dying man is not with us any more… and next we see a motionless cold body, and we are told – here, everything is over… We take a look – oh, that’s the old man who has disappeared… so he returns to us in such a state?.. why, he is within a hairbreadth of ceasing to remind about himself completely… A pity, of course, but I knew him scarcely, didn’t I? — and actually he had departed from us long ago, you could see it by his face – pale, with blank eyes. Now he was being buried.

The coffin was carried out of the wide doors of the morgue, and put on two hospital stools, that were white. The coffin was dark gray, they took the lid off and I saw the old man. He was lying in it wearing a black suit, he was calm and important-looking, and his eyes at last were set at rest – they were shut, but his complexion was the same – clay-colored. Lately the harmony of his face was broken by his eyes – they were looking as if through the eye-holes of a mask – alive, it might be because of the eyes that the dead face looked like a mask, and now it was just a dead face… A couple of dozen of people assembled, and the procession began to take shape. A tall man with light brown hair falling on his forehead took the lead. He carried the big cross made of plain wood. He was followed by the man who was carrying the lid of the coffin. The head and shoulders of the man disappeared under the lid, and he walked, swaying under the weight of his burden, like a blind man – he saw only the feet of the man carrying the cross, and by them understood where he was to go. Those two were followed by the four who carried the coffin, the old man was slowly sailing forth in the air – his departure was nearing its finale. First – pain, fear and rejection, then weariness and indifference – and the sleep… The coffin was moving farther and farther off, the people who formed the procession were gradually vanishing away, a few persons were left, they loaded the coffin into the truck, and then the road became deserted again. I was walking back home and thinking – it happens in such an imperceptible way… Impossible to reconcile oneself to it. Because tomorrow is it not to be you, you, you?..

No Sign

A friend of mine has a most complicated relationship with God.

‘How can I believe if he doesn’t give me any sign…’

‘You want a miracle?..’

‘Why, no… but I would like to get something.’

Time goes by, but there is no sign, none at all.

‘Look at this twig, it is swaying, it is nodding outside the window…’

‘Wind beats the twig down, and wind lives without God, it seeks differences in atmospheric pressure.’

‘Mark the rowan tree all crimson with its berries, it is cold, it is windy, but the berries hold on…’

‘They were nipped by the frost, nothing extraordinary.’

So it goes on without any miracles, and even without anything merely extraordinary, everything is explainable, things come to be and pass away naturally.

‘If the table hopped… or flew… Or if my hat took off my head…’

The table remained motionless, but his hat, after taking its time though, – did take off, and started rolling away. He caught the hat – and said: it’s the wind. And indeed wind there was, wind was having fun being at large, and busy equalizing that atmospheric pressure… and no sign was there. Less to worry about that way, but something kept worrying at him:

‘I wish I could challenge him to a serious conversation.’

‘Who, the wind?..’

‘Why the wind… God. I am going to curse him up hill and down dale, maybe he will answer…’

He cursed and cursed – with good reason, and groundlessly, just out of despair, and got nothing in response – not a sound, no sign… Meanwhile winter unwillingly retreated, spring rushed in to take its place, everything went as it ought to, according to the schedule, with no miracles involved. Summer came, and though it was a rainy, gloomy summer, but it was summer, not immediately autumn that came to follow spring. The grasses and herbs grew up miraculously well, and covered the blackness of soil with deep green color. Then once again it was autumn, again there was wind, the rowan tree, and snow – as usual…

‘If only that snow were gone…’

And would you believe it – the snow melted away, till January the ground stood black, stood yellow, all covered with dead grass, deprived of its peace.

‘Things like this happen,’ my friend was unperturbed, ‘such had happened in the past, and will happen again, it is just that cyclone, and my prediction is that later the snow will come about again, there will be frosts, and all the rest.’

And his prediction comes true. He is both pleased and upset about it – winter is rehabilitating itself, laws of nature confirm they are constants, the causes are comprehensible, the answers are all found… but there is no sign.

‘How can I believe Him just like that, without even a hint…’

Thus he had been harassing God for many years, demanding a sign, demanding attention, begging for proofs, believing one moment, non-believing another, suffering torments himself – and at last he died, and even that he did precisely the same way all other people do it. Once again there was nothing extraordinary, no signs, no hints – just sadness. He was lying in his coffin cold, white, with a smile on his lips. I lean over him:

‘So how does it feel?… What is there beyond?… You are my friend, give me some sign, please do!…’

But he wouldn’t, he is silent, he is keeping his secret. And it is autumn outside the window, it is windy there, and his favorite rowan tree is hitting its twigs against the window pane, waving its crimson clusters of berries about…

 Not That Hard To Keep In Mind

For any person there are things that he just cannot stand. Each has some peculiarity of his own, but in a certain way they all have something in common. A fellow I know cannot bear it when cottage cheese based pancakes get stuck to the frying-pan, start breaking. He at once becomes dispirited, abandons the enterprise entirely, and continues hungry. If fish gets stuck to the frying pan, he winces, but puts up with it – will do… His wife laughs at him, but she herself cannot stand a sunny-side-up fried egg to fall short of getting off the frying pan smoothly, when “the sun” goes all wrinkled – and leaks… A hideous sight. And he will laugh, scrape everything into his own plate, and eat it up with gusto – and just fail to see her point completely… Another friend of mine endures both these things bravely, but cannot bear egg in clear soup, especially if crumbled. Clear soup becomes cloudy and disgusting, and the egg – a wonderful food – is degraded to nullity, some grayish mud at the bottom of the plate… He wages war upon croutons too – fishes them out immediately or even catches in flight, when his wife throws a handful into his plate. Far as I know he has won his fight for the purity of his clear soup – the croutons he rejects, and the egg he gets served separately, on a small plate, and it has to be dry all over, without slightest moisture on its surface… He eats everything without salt, except eggs. A hard-boiled egg, salted and with its surface dry! Is it that hard to keep in mind?!… A lady of my acquaintance eats only soft-boiled eggs, and always with some bread. Generally she doesn’t eat bread at all because it is fattening, but an egg without any bread?!… impossible! She loves eggs, but because of the bread cannot eat them often. The good part is that soon she will be forty, and they recommend cutting down on eggs after forty. So it will be easier for her to abstain…

One more man of my acquaintance would have tea only with candy. Candy has to be not too soft – lest it melts in the mouth too soon, and not too hard – lest it yields too little sweetness while melting, and one would have to put several at once in mouth, which would be awkward. So he settled upon two particular brands, and seeks only those. If those candies are unavailable, he would reject tea with determination of a creature rabid, and wait till the store replenish the stock… But that’s nothing! I knew a guy who just loved having some brined herring with his sweet tea – a little piece on a slice of bread. Everyday at five o’clock he would treat himself to it. And his wife found the combination of the sweet with the salted nauseous…

But what was it that I wanted to say?.. Oh, I meant to recommend a treat – take a slice of lemon and salt it with some fine salt. Do try it – you’ll see it’s delicious. Disgusting?… Much you understand.

On Sausage

I have a friend who once could talk about sausage for hours. He would stop at shop-windows and look at the sausages that were laid out inside in abundance, the cheap and the costly, the cooked and the smoked. Sometimes we treated him to some. He lived at home, with his fat and good-natured mother, the meals were nourishing, but simple, and sausage was never served as plain sausage, without bread, to be eaten to satiety. Sausage became a dream with him. He envied us – we lived in the hostel, on our scholarship money, and could buy what we fancied, to later manage on nothing whatsoever the best we could. He wanted to live like that too. Sometimes we envied him, but more often he envied us. Meanwhile he graduated, got a job, then got married, and now he has three girls. Like in the old days he never has any money to spend – everything he earns goes to cover the cost of the food, simple and nourishing. From time to time, when invited somewhere as a guest, he tastes some good sausage, and sighs – his dream remains just a dream. But at least there is hope that one day he may reach it… Much worse is the situation of another friend of mine. When a child he developed a passionate love for marzipan figurines that were displayed in the showcases of a high-priced confectionary store. Sometimes the smallest of those figurines would fall into his hands, coming as a birthday present. Marzipan disappeared, there was no marzipan to be found after the War, and his dream became absolutely unattainable. Now he is planning to go to GDR for a visit, to have a look at that marzipan that’s been the object of his adoration since childhood. That of my friends that loves sausage, says that sausage is not what it used to be, it lacks the taste that it used to have, and smells different too. So that even if one day he gets a chance to eat it to fill, it is unlikely to prove to be the thing he has been dreaming of. The one that loves marzipan hopes that everything will be exactly as he expects it to be, but even he says that the craftsmen of the old times, who knew the secret of the marzipan making, they all died, he has read about it somewhere… My mother all her life cherished the dream of having enough of some costly chocolate so as to eat it to her heart’s content. Before the War, she said, a private trader used to sell products that suffered breakage as rejects, the rejected chocolate was with nuts, and the trader sold it very cheap too, but then for some reason the selling out of rejects stopped. She died with her dream unfulfilled… I don’t like chocolate, but I have heard it is no more what it used to be. I just adore lamprey, fried, marinated, sliced, served on a small plate, with beer… I have eaten it once served exactly like this, at the seaside, it was long ago. Since then lamprey had ceased to be what it used to be, from time to time I give it a try only to satisfy myself that it is indeed so. I even made a journey to the spot where I had eaten it, to that seaside, but they don’t serve it any more there… I also used to like chocolate-glazed pastries that were sold only at one particular spot. The butter-cream filling they used was something very special…

 

The Scoundrel

A man with a little girl were walking about the zoo. I have spotted them some time ago, in front of the tiger’s cage, and now they decided to sit for a while on a bench. I was sitting on a bench too, watching the ducks, who knew the trick how, without moving either their heads or their wings at all, to glide along water like tiny motor boats – swiftly and tirelessly. I don’t know how to swim, or to fly, and they do… The girl asks – “Why don’t they fly?” She is about five years old, she is wearing a red hat and a warm jumpers. The father is about forty, he is wearing a beret, and an old jacket, he obviously doesn’t care much about clothes.

“Look what beautiful feathers they have – red.”

“Not red, crimson.”

She is right, this color is crimson. The ducks are circling about one and the same spot, they often dip their heads in, look at something underwater.

“What do they do it for?..”

“Perhaps there is some food for them there.”

It’s time for me to go home, but it is so quiet here, and some special kind of life is going on. Hiding, eh?… Well, yes, it about describes it – I am hiding. Watching the ducks, watching them swim. I wouldn’t swim, I would have flown away at once.

“But why don’t they fly?” the girl also wants to know about it.

“There is lots of food here. What for would they fly? And where to?..”

Maybe he is right, or maybe their wings are clipped, I’ve heard something to this effect. But she needn’t know it… The ducks stopped dipping, and started to swim in big circles, they are gliding among leaves that the wind is continuously driving their way. Hiding… But now it is indeed time, if you can’t fly – keep to the conventional life-style…

The girl asks:

“Dad, are you a scoundrel?..”

She had been pondering on it for quite a time, while watching the ducks – to ask or to keep silent…

“Who told you that?..”

She is thoughtfully watching the toe of her boot, dangling her foot.

The man sighs:

“Well, let’s go…”

“Will you buy me a Chebourashka?..”

“I will, I will. But where do they sell this thing?..”

“All the girls have them.”

They stood up and headed for the exit. I stayed sitting for some more time. Ducks swam to the other shore, got out of the water, and were conversing with a most important air. A scoundrel, a ne’er-do-well, a good-for-nothing. Or maybe a scoundrel is just a person who is not good at something, not fit for something?… Not fit for flying, for example. A poor fit… Then all of us are scoundrels. But enough is enough, it’s time to go, time to get to business… you scoundrel…

Talk to Me…

I am riding on a bus. The downtown is lighted, but pedestrians are few. The stores are closed, and there aren’t all that many places fit for promenading about. I am riding. The huge dark shapes… farther on the black streets become narrower, the houses – lower… I am sailing away, and my vessel is small. I used to enjoy it – that over-there-in-the-distance, that there’s-spreading-before-you feeling… Now I don’t care. Narrow is the burrow that man digs. An error is overhanging the whole of our life. Any man has supposedly lived for some purpose, hasn’t he?.. Well, any man indeed… any man is looking for justifications as usual… The street threads on, it’s winter, it’s pitch dark, the windows glow dimly – there are shadows inside, some are having a bite or a drink, some are asleep, some are bawling at their children… I am riding on. Once I used to meditate on the possible ways of getting out of the darkness… Over there, fa-a-ar off – there seems to be light!.. We rocked, something thumped under the wheels – the railway tracks… a tiny hut, a yellowish light glowing… Halt! Who’s in there? Who?.. It has already sailed off backwards, it’s darkness all about once again…  I am riding on. I used to think there are cities full of light, and bright skies… the thing is to get away from this place… No, the blackness is inside you… it’s inside you that the darkness dwells…

A man in the bus. There are two of us. An old man, and his face is yellow:

“Talk to me…”

I don’t feel like talking to him at all.

“…I am scared…”

I am also scared, but we have nothing to talk about, absolutely nothing.

“…I live with my wife… she is keen on keeping the house, she is… of nights she sleeps. I lie awake. Thinking?… no, I am being heaved on swelling waves… fear heaves me. When I die, what’s going to happen to her… It’s into the darkness that we depart… Could it possibly have been always like this? But we used to have had faith, to waft off into the light… You are young, go away from here, go awa-ay… everything is poisoned here… I want to believe that the Day of the Judgment is coming, that all and sundry will be called to account… And I fail to believe even that.”

“Well, really… that’s no way to think, old man…”

I bent over him – he was already asleep. No, no, no, the first stop the bus makes… I won’t go any farther, let me out!… Long ago vanished behind the lights of the city, voices, songs, laughter, adventures and pranks, even some small achievements, pride… There is no earth underneath. There is no justification. Please don’t!.. let it be a dream!… Bright light dazzles me, a stranger’s hand is on my shoulder, shaking me awake – “your ticket, mister!..”

Oh how wonderful!… Yes, the ticket, of course, my ticket — here it is, here… And what about the old man? His face is white… he is smiling…

“You feel wonderful, aren’t you?.. And I am scared, talk to me…”

The Assurance

A friend of mine went to see a doctor. My heart, complains he, sometimes beats like to hit the roof. Accelerates for some time, then slows down, reverts to working undetectably for that organism of mine. The doctor, a young and handsome woman, tells him – ‘Get stripped to the waist…’ So he took off his shirt, his sleeveless undershirt, stuck his chest out – quite a fine fellow still. She performed that auscultation without saying a single word, told him to get dressed, and started on filling in the case report. He sits up waiting for her verdict. She looked up, smiled: — ‘nothing to worry about, it’s just nerves, no visible changes…’ He cheered up:

‘I thought I was dying, it can’t stand this machine-gun kind of beating for long, it is sure to burst…’

‘Oh, who is talking about dying, actually I…’ says she and gives him an appraising sort of look, ‘can give you every assurance you are to live ten-fifteen years more.’

So they smiled to each other some more — and parted. He is heading for home, but for some reason he is not cheerful at all. She gives assurance for ten years, but what next?… with no assurance, a bit scary… He came to me, I try to comfort him:

‘But she did give you some assurance, didn’t she? All people get along without any assurances at all, and you were privileged to have a glimpse at the inside information.’

‘But she grants ten years only… Something must be really wrong with me.’

‘If something were really wrong with you, she wouldn’t grant you a single year.’

He is sitting before me, aged, sort of withered like, and judging by the looks of him about to collapse off that chair right now. And I begin to see – she has destroyed infinity for him, she has given him assurance for ten years, but deprived him of immortality. Never before has he believed that he is to die like everybody else… he knew he would, of course, but never believed it – was looking the other way all the time.

‘Listen, forget about it,’ say I to him, ‘go on living without assurance, don’t set any limits for yourself.’

He shakes his head:

‘Now I can’t, it sort of hit me quite out of the blue. It sank in…’

What has she done, that fool of a woman… Then I also got sick, and went to see her too. She started on the hefty volume of my case report, and way to the middle of it got quite lost. Eventually she and I sorted things out, made the prescriptions, and I say:

‘I have that fear… that I am to die soon…’

‘Oh, what are you talking about,’ laughs she, ‘I can give you every assurance that you will make ten-fifteen years more.’

I came to my friend running.

‘Cheer up, she gave every assurance for that fifteen years to me too.’

And he is laid up in bed, he is breathing with difficulty, he has quite forgotten about the assurance…

The Day Will Come

This cozy and neat museum houses collections of everything that lives and grows upon these sparse Northern lands. Stuffed  animals and birds, dried up leaves and stalks, berries and flowers… and next to them maps and photographs of localities. Everything here is dead, because it is a museum, not a zoo or a botanical garden. Only the staircase walls feature several imbedded glass containers. Inside these containers there are live fishes of various colors. Fish would feel at home anywhere, provided there is water. They swim up to the transparent wall, and study me with their bulging eyes. And I go past them, and at once forget about them.

But what is this now?.. Behind the thick glass, placed in a zink tub, in a muddy puddle, lies a small, but very serious minded, even somewhat stern looking baby crocodile, about twelve inches long. It is real: the skin below the lower jaw swells and falls — it is breathing, which means it is alive. How come it ended up in here, in the museum of the dead exhibits, excluding the thoughtless fish, alone — sitting in that dirty vessel, embedded into a wall, exposed to the observation of each and any passing by?… How can it possibly live in here? Surely the humans must be waiting for it to die, so they can stuff it and make it convenient for storage, and then, pacified and frightful no more – certain never to grow up – it will take its place in a glass cabinet, as an outlandish visitor, next to the other dead… Even this small — it is frightening, it is not something you may hold in your hands, like a lizard… it is staring with its round pale eye – and maintains silence, grasping the edge of the tub with its tiny paws, half out of the water, half in it… It is tranquil and safe? You cannot be more mistaken…

The day will come… With doleful clinking sound the glass will burst, and from behind that square window set in the wall, crushing plaster and wrenching out bricks, a huge thickly toothed snout will thrust forward, followed by the ten yards of the body, armoured with forbidding scales, covered by rust and slime. With its snout snapping, roaring, it will charge downstairs, shattering rails with its tail and knocking visitors down…

What end it will come to – it’s hard to say. Maybe it will make it to the river and plunge into the quiet, cool waters…or maybe the gathering crowds of the biped creatures will overcome it…  Also a possibility… but the day will come…

The Doggone Walk

Sometimes my neighbor calls on me, saying – now get this hound of the Baskervilles of yours – let’s go for a walk. He knows I hate walks, but a dog needs to be walked out. Behind our house there is a field, I unleash my dog. It’s raining, it’s a steady drizzle – quite a dog of a weather… My neighbor takes a walk every day, and in the evenings he jogs – to escape the second heart attack. I haven’t had the first one yet, besides, I am generally against this jogging – it’s jolty, it’s like riding in a crummy bus. He says – it is healthy, but I think it’s only likely to shake awake all your ailments, what’s so good about it? We are walking over wet grass, with whitish hoary patches – it is frosty at night.

“No, you really must start jogging, when you get used to it, you will see for yourself how good it is.”

He is an optimist. Once he was an engineer of quite a caliber, then he got sacked, arrested, his wife left him for another man. Though he was released — paid some compensation, granted a pension… even his apartment was returned to him… We are walking on, around us is nature hushed down into motionlessness, only the rain rustles, and from time to time a fragile leaf descends to the ground. The dog encounters other dogs, conflicts develop, but I don’t interfere. There is nothing worse than unresolved conflicts. My neighbor nods in agreement – “unresolved ones are real headaches…” The path leads to the river.

“I won’t go any further, it’s slippery here, it’s beastly cold, and it’s raining cats and dogs.”

“Why, you don’t understand the first thing about having a walk.”

“Let the dog do all the walking, it’s the dog who needs it.”

We are going back. My neighbor is silent, he is concerned with his breathing, is counting his heartbeats. The dog is falling behind – it is counting bushes, marking them, renaming strange marks… My neighbor stops, makes several squats in way of warming up, breathes deeply – inhaling, exhaling.

“No, you must jog with me at least once.”

He is vexing me – “What for?..”

He is silent, then suggests hesitatingly:

“Well, you will live longer…”

“Why would I need to live longer?”

He is silent, than confesses:

“To die is scary…”

“You mean – it is painful?”

“No, just scary… and unpleasant – they will pity you, shake their heads…”

I agree with that – “well, you are right here, but to jolt oneself every evening just because of that?…”

He shrugs his shoulders – “Well, as you please…”

I put my dog on the leash. The walk is over.

The Errors Of Your Life Or Odd Attractions

Know thyself and follow thy nature – that is what the sages advise, but, as one guy I know puts it, it’s not all that simple. There are, inherent to our nature, some strange attachments, that might be the legacy of the times bygone, when humans were free animals, if they ever were that, and could follow their free instincts. First we deceive ourselves, force upon ourselves some ideals of beauty and good behaviour, and allow others force such upon us — that too, of course — and then our own attachments start crawling out… Encounters with these attachments might become the cause of considerable distress, certainly of some bafflement, comparable to the bafflement of, for example, an arm-chair naturalist who had been specializing in tigers all his life, and who suddenly found one specimen in his own lawn, two yards away from himself. That would have been a mighty interesting encounter, both would be surprised, though the naturalist’s surprise would be greater, because he had had some preconceptions … I do not mean it as a joke, these are things renowned for brining human lives to ruin. Thus an acquaintance of mine, a genteel and delicate man, one day realized, to his greatest horror, that he was attracted to women of the type of Masha the barmaid, who served the Institute snack-bar, a woman of very corpulent habit with loud voice. He began to seek this Masha out, and once actually saw her home from work, and several times waited below her windows, while Masha was having a drop of hard liquor with a friend of hers, Mitia the chauffer, and they looked out of the window, and laughed at the miserable weakling. Mitia would not even deign to beating our friend up, he just said: “Look who we have here meddling in, eh?”… After Masha there were some other romantic crushes, all of which resulted in nothing. Genteel and refined women didn’t attract him, though he enjoyed talking to them. What is to happen to him, I don’t know. Whether he will be able to overcome himself and act reasonably, or is he finally to find his Masha…

A woman I know, an urbane female of about thirty something adores young lads of oriental stock, and they wouldn’t even look her way. Though she did have an affair with one, but he proved to be an idiot and a scoundrel almost at once, and disappeared, having taken an expensive ring and a bracelet with him. She is gradually advancing in age, but stays true to that attraction of hers… A friend of mine once confessed to me that he had to part with a charming woman, that was clever and a Doctor of Science too, only because of her legs that were thin and not very well-shaped, and somewhat hairy too. He liked everything about her – her personality, the way she walked, her breasts, and her thighs… not to mention that she loved him, and he wanted to love her, but the legs – they decided the matter. Now he is married to a woman with a shapely figure, with wonderful legs, full calves, slim ankles, smooth and tender skin… but she is a perfect bitch, and nags at him day and night, and he cannot live without her, and he is in anguish, and he is deliriously happy, and what it will result in – I don’t know…

One other woman of our common acquaintance is terribly keen on manly blond men with faces of the Vikings of the old times. The first Viking left her for another woman. The second one was a perfect replica of the first one and simply deceived her – said he was not married when actually he was, and kept pulling wool over her eyes for quite a time; at last she parted with him – and immediately came upon the third one, who was even more manly. He turned out to be a miserable character, a petty tyrant, vain and touchy – and they parted in a year… One yet other woman told me that she could fall in love with a man instantly if he knew how to speak cleverly and beautifully. And indeed all her affairs were with men who were incredibly interesting, they all knew how to make beautiful and engaging speeches – one was a member of the Writers’ Union, another was a nobody, but spoke wonderfully well, the third one made speeches that were the best of all, but turned out to be a drug-addict, and a dubious character, and, possibly, didn’t need women at all… All these things were painfully obvious at first sight, but she wasn’t looking, she was listening… There are men who like slim women and high melodic voices, and there are others who grow instantly tense when they see short full legs and hear some low hoarse voice… If they are capable of retaining their ability of reason, they just suffer some slight shock, restrain themselves and only follow the object of their attraction with their eyes, but it is not always that it works out like this, oh no… One venerable woman confessed that her legs give way under her when she sees country lads, thickly set, with strong short legs. And she loves her husband… so what?… Nature plays with us, well, not the way it used to do, but at times it reminds about itself, and then we are obliged to realize that our situation is not at all comfortable, that it resembles sitting on the top of a geyser that is to erupt any moment… That’s knowing thyself for you…

The Mongolian Fiend

At dusk time, on the high porch of the pharmacy, somebody touched my shoulder. “Does your dog bite?” A short man of about forty, high cheekbones, hair cut en brosse. “May I seek your advice?” We stepped away from the entrance door.

“My neighbor, Voldermar, the pharmacist — it’s in here that he works, he is now my enemy. I have a smallish thing of a dog, that big,” he lowered his hand to his knees to show, “it bit him once, well, slightly… and he, that devilish man, made a trip to Mongolia, with an express purpose, and brought back an unheard of kind of dog from there, a Mongolian wonder. That beast of a dog weighs two hundredweight, it stands that high at the shoulder!” he raised his hand to his breast, “…and the paws!… the mouth!… Dear God… it’s something outside your wildest dreams. Leonov the cosmonaut owns another dog like this, and nobody else. Our gardening plots are side by side, the patches for potatoes and things, well, you know, and his dog naturally, mauled mine, not to death, but very badly. And that’s only the beginning… Now I am trying to figure out – what dog am I to acquire that it wins over Voldemar’s fiend, what would you advise?..”

I gave it some consideration.

“How about a Caucasian Shepard dog, they are very strong.”

He waved his hand scornfully.

“No, a Caucasian Shepard won’t stand a chance against this Mongolian beast.”

“Well, then, a Great Dane, or a St. Bernard.”

He pondered over it – shook his head sadly:

“No, neither will be up to it… If only I could have a wolf to bring up… They say wolves know the deadly vein, they sense it – no dog can stand against them, but they are not all that available, the wolves…”

We both were silent for some time.

“Might he not give it up eventually?…” I meant the vindictive pharmacist.

“He won’t… Voldemar is a thoughtful kind of man, he gets a thought into his head, he acts upon it, and never mind him being genteel and all that. Guess I am as good as lost…”

I began to feel sorry for him, is there indeed no way out?

“Looks like even you cannot help me any…” he sighed. I felt very awkward.

“That being the case,” he brought his face very close to mine, his eyes were shimmering mysteriously, “will you be so kind as to give me eighty kopeks?..”

But of course… — I gave it, that comfort at least I could offer him. He thanked me – and disappeared in the darkness.

And I went home through the dark autumn park, picturing in my mind Voldemar the poisonous pharmacist, with a snake-like small head, with constantly moving leech like lips… and his mysterious dog… with a lion like mane… legs like logs!.. the mouth – o-o-oh! — and with his narrow Mongolian eyes half-closed.

But What I Can

While traveling in time misfires occur, and the traveler meets himself. Reportedly some considerable trouble might ensue from it, but I don’t believe it does. Nothing bad would happen, and nothing good either – nothing at all would come from it, and that’s that… I am walking along – I am forty – and I meet myself at twenty years of age.

“Look, why are you dragging your girl-friend off like that, why won’t you let her gaze at the shop-windows?”

“Gazing at shop-windows is bourgeois!”

“Then pick some other girl, you won’t be able to keep this one about anyway.”

You fool, what a pointless thing to say – I used to like that girl. I used to hope she would understand –  it is science that is of the utmost importance. Wish I had kept my mouth shut… He is looking at me — before him is a gray-haired, shabbily dressed man, with his head almost completely bold.

“Look at this, and I am only beginning to grow bold.”

“It will gain speed in the process, by the age of thirty you will be completely bold.”

One more blunder! Why spoil the day for the lad?

“Listen, don’t you ever feel like drawing a picture?”

He looks at me as if I were a raving lunatic:

“I have absolutely no aptitude for it. And I like science.”

“Suppose you give it a try – draw a couple of pictures maybe…”

“No, it is out of the question.”

“Do you like science, or do you want to become a scientist?…”

What a queer question. He fails to get my meaning. An ambitious lad – he wants something interesting as an occupation, and he wants to become quite a personality, but as for the matter at hand… Matter is always smaller than the man.

“I want to understand the Causes of Life, and they are in chemistry.” I am looking at him. What would he do with painting?… Let it be science. It was a mistake to tackle this age. You have nothing to tell him. You can neither urge, nor warn him…

“And what have you achieved in science?”

“I have written my thesis, about three scores of articles, a book…”

“Wow, that’s great…” he is satisfied, and takes his leave, dragging along the girl whom I cannot look at without feeling embarrassed. No, you have got into the wrong time. Nothing will make this crocodile of a youngster turn from the path he walks, let him work it out by himself… I move the lever – and there is now before me a boy wearing a raincoat and a cap, he is having a walk along the seashore. An old man stops him, shows him a photograph. He is surprised:

“Oh, that’s me. And who might be you, sir?”

He doesn’t recognize me.

“What do you want to make in life?..”

He maintains silence, he wouldn’t admit it even to himself. But me, I do know that he wants to become “a great genius of humanity”.

“What occupation do you want for yourself?..”

“If I could I would become a great writer… or painter.”

“Listen, I am from the future. You have to start right now – to write and to draw. I can’t vouch for your turning up a genius, but you will make something.”

He is silent, picking the sand with the toe of his boot. Stubborn. And he doesn’t believe me. Or maybe he doesn’t want to make just “something”?… Well, what the hell, where am I to go, I can’t start with the maternity ward, can I?… Now I know where to go. I turn that lever – and I am in a shaded room. A man is lying on a camp-bed. He is thirty two. He has been failing with everything of late, floundering and backsliding — can it be due to a sudden lack of interest?..

I lean over him:

“Yes, it is the lack of interest, it’s time to admit it, and start on something different.”

“No, it’s only the fatigue. I will think of something yet.”

But I do know – he will think of nothing, and is to stay racked with it for five more years. And he won’t even listen to me… I’ll have to disappear. I depart from the past – not a single meeting worked out. No boon gained, no harm done. I return to my place, and I see – something is stirring in the corner. A senile old man, he is muttering something, he is warning me…

“Oh, stop that, what can I do? I am doing what I can. But what I can.”

What It Is To Come To…

There are many children in our apartment house, but only one girl is kind. Other kids, with the exception of one, are not unkind either, but there are no other kind ones. She is generally believed to be a sort of a fool, and is a subject to mockery. There is little kindness in her environment, and I watch over with my heart faulting – what is to befall her?.. She resembles her mother – she has the same wide peasant face and widely set somewhat slanting eyes, but her mother’s face is uncouth and unkind. Is the daughter destined to become like her with time? Her voice has already become coarser, her eyes do not look as trustful and candid as before… She is growing embittered, because there are other people around her – they are deficient in compassion. And yet she is not like the others…

I began to ponder – what might be the heart of this matter, why kindness is such a rare thing. Kindness has two sides – attention and compassion. You can teach a child to be attentive, if you say to the child — “look – the cat is in pain, you know how it feels…” The output is attentive politeness, a nice habit of a well brought up person – don’t do unto others what you don’t want to get done upon yourself. And, maybe, some compassion – it is enough to imagine oneself in the similar situation… But there will be no real compassion. You have to be born with it. It stems from the ability to imagine, to envision what another feels, while simultaneously experiencing the same feeling too. All people have some rudimentary imagination, but with some these rudiments are stronger than with the others. A person like this not only imagines pain of another, but feels it bodily – that’s different… Sometimes it happens so that imagination is there, but attentiveness to the surrounding world is lacking. Such people are permanently looped upon their own experiences, and cannot become kind either. But if they manage to express their pain in some manner – by making a drawing or by writing about it, they turn out real artists and writers. The drawing or the word allow them to escape from within themselves, and then things that they think or do become interesting for others, if, of course, they are deep people. They are granted a sort of happiness quite their own, but their life is tragic, because they are visible to all, and each and everyone believes them to belong to each and everyone, and they are staying within themselves… And yet I wouldn’t call them kind, that’s something different. But this girl – she is kind…

Where Am I To Go…

Something started to ache inside my belly – it was a persistent and dull pain. Somewhere very deep inside, and shooting up my back. I never thought the belly was that deep, going in to the very spine. I used to have no belly at all – it used to be just a part of my body that did the bending over, if I needed to bring my breast close to my legs. I could have bet there was nothing there except the muscle that curls the body up into a ball. And, of course, there was the spine, but the spine is not belly actually, but belongs to the back – it is in the back, a springy rod that the body is pierced by and carried on, not unlike meat on a skewer. Not a very good comparison, though, I think, a man-eater would have enjoyed it. And I enjoy nothing  – because I am having a belly now. When you have many possessions – you are at a loss where to look. I thought – it would pass away, there had never been anything like this before, so there should be nothing like this in the future. But it grew only stronger, it is gnawing at me like that fox was at that Spartan… Ignore it –  its feelings hurt, it will shut up. Or go to sleep – you will wake up a new man, and forget about all of it… I go to sleep, I wake up, but it is still about. I wish I could shed my belly like the crab sheds a hurt leg – and takes to its heels. Or have it turned out – pull the evasion trick, like the starfish does, and abort it… I walk about peering inside myself, expecting some new troubles. And my thoughts now never soar in the air before me the way they used to do; they have moved inside my belly, are registered as having a new address, as our people like to put it… Why not really?.. so they are dwelling in there now…

I come to a friend, he says: “I’ve been having this belly of mine for quite a time now. You try this: don’t give it any grub, and hope it croaks. Take water and nothing else.”

I stopped eating – and my belly piped down, turned lying low in wait of something. I went to sleep, woke up – no belly present. Had a bit of grub – it started to ache, though less, in subdued mode… Then it abated some more, then even more so – yet it stayed about…

Now I know – there are many things inside it, and some very complicate goings-on are at full swing there, and any moment any of the things inside may fail. It’s by some miracle that everything goes on working, by sheer miracle. Everything is a-boiling, a-turning, a-digesting, a-moving in there, everything is making decisions for itself and by itself, and where do I come in?.. Nobody asks me anything, they do as they like. It’s maddening, I have no rights at all, I cannot stop it, I cannot fix it, I don’t see a thing, I don’t understand a thing… I am a guest paying a visit upon myself. And they all are so very busy – they may ask me to take my leave any moment. And where am I to go… where am I to go…

On the Road

A pigeon got run over. Its wing was stamped downright into the asphalt by the wheel, there was blood on its neck. It was lying on its back – fluttering, arching its back, unable to get up. It saw me – and turned still… Then suddenly it tore its wing unstuck, turned over, stood up on its feet. It was standing and tottering… Right next to it there was the distinct print of its wing in the bluish hoar-frost, like an impression fossil of an extinct bird… But the pigeon was yet alive. It tottered one more time, and headed for the bushes by the road. Walking with more and more confidence, faster and faster. It made it to the bushes, fell – and froze, instantly turning into a handful of battered feathers – with the open beak sticking out, the snow flakes falling into the beak… The dry snow mercifully covered the bird. The impression of the wing on the road faded and melted away. Only the pinkish stain persisted in showing on the surface, an embarrassment to the unconcerned white…

I was walking away and thinking – how come I am that much of a coward?.. How can I be afraid both to live, and to die…

Sometimes In December

Sometimes in December there comes a disturbance in the weather — foolish West winds swoop in, whirl around and around, themselves not sure what it might be that they want… At last they calm down – they have chased the winter off, the snow has melted, the ground is getting dry and a new autumn comes – a brown and black one, with a yellow peculiar to it. There is not a grain of sugary quality about this yellow, it is plain and dry, when thickening it runs into the taciturn gray, into the deep brown, not into the reddish-brown that comes to reign, as a live mist, over trees and bushes in spring – but into the final, stern, withdrawing irrevocably into the density and the blackness – color of the trunks and the soil. The woods stand heavy, black, the blackness disperses into smoke-like vapor and wafts up to the sky – overcast with clouds as black, and between the woods and the sky – there is a narrow glittering slit – it is air and light somewhere far away. Everything is dry, heavy and still, only the stalks of the dead grass seem to be luminescent, they stir… Autumn brown and black. It happens sometimes in December.

 

 

Повесть «ПЕРЕБЕЖЧИК» (перевод на англ язык)

Перевод Е.П.Валентиновой  (главки 1-18)

The Turncoat

  1. Max

October 8, warm… When approaching the house spotted Max stirring in the heap of dry leaves, a three-year old cat. When a child he came to serious grief several times, the fractured lower jaw united badly, and now a huge fang sticks out of his mouth rising from that jaw upward. Max ran out to meet me, he is big, shaggy, almost all black, only on his sides there are some reddish-brown tufts. He looks horrible – he is shedding hair. This spring Gray turned sore at him, and chased away from the house. And Max was making the best he could in the vicinity of the Ninth house, the dwelling area of a close-knit bunch of fellows, they are peaceful, but as to allowing a stranger to their bowls… He grew emaciated, his spine jutted out as a ridge of huge peaks, but he was afraid to return home. Gray had declared him an outlaw, and wouldn’t let him near. I gave him up for lost – thought he was dead, but just to put my mind at rest went to the Ninth to check. I couldn’t imagine that a healthy, strong animal may end up stranded within the distance of some hundred yards by the sheer inconceivability of going back home… And suddenly I see him in the grass, three steps away from the locals. I cursed my stupidity, I was so close to leaving a friend in great need. I know them fellows of the Ninth each and all, and they know me, and respect me. They had nothing against him, but only so far as he wouldn’t go for their food! So he would rush in when they had had enough, grab eagerly what was left, if any, and on such he had been surviving for about a month… I started to bring him food, gradually enticing him to go back home, in a week we managed half of the distance. He wouldn’t let me carry him in my arms, he is practically a wild creature. Each time he glimpsed Gray, he sprinted back swift as an arrow, which meant starting our endeavor anew once again.

Gray is insolent and strong, though basically a most excellent cat, except that he took such dislike to Max. I think it is because Max is so huge, and though seemingly an adult behaves like an adolescent. And that fang of his, it is a startling feature to behold, isn’t it? Boys call him “vampire” and chase him away, when I am not about.

  1. How We Met

I spotted him on the stairs, he was standing still and looking at me silently. He was about two months old. Kicked out quite recently, not yet wise to the fact that life was against him. That’s why he hadn’t made it to the basement. The basement – it is a world in its own right. There they are born, there they live till their mother can sustain them, unless some tom-cat comes and strangles them. Then they perish – from undernourishment, but mainly it’s the extreme cold that kills them… Max was standing and looking at me, he didn’t know he was as good as dead, and wouldn’t complain. I continued on my way leaving him behind, you can’t save them all. I exert all the strength I have to care for them as it is, and now this new one pops up just like this… But the next day, seeing him at the very same spot, I decided against reasoning – and took him in. Well, that’s that, we’ll try to make the best we can, somehow… For several days he was just sitting about keeping silent. I thought he had lost his voice, due to wailing too hard immediately on having been abandoned. But then he started to squeal, and so loudly, that I understood – he was stunned speechless because he had witnessed horrible things. Was he damped down the garbage chute, and managed to get out of it by some miracle?.. I have seen cats survive it, have saved several myself. But why waste time on guesswork, he came to his senses, was warm, and seemed to be the luckiest cat of my bunch. Each of mine suffered an injury no less than a bone fractured in their time, but he got away without a scratch, nothing to ail him… And he was very clever – I taught him to fetch and carry paper crushed into a ball! Cats rarely do that, normally they would take the paper ball to some far corner, to have some peace and quiet while doing it in.

And then that jaw-fracture mishap befell us. He was about a year old at that time.

  1. About That Jaw

He already mastered getting down from the second floor to the ground, via balcony, but didn’t learn yet how to get back up. Normally the first going down is separated from the first going up by a month and a half, with the brightest of them it may be several weeks. They sit and watch others do it, and won’t make a move till they have studied the process thoroughly. Then they go and do everything just right… Well, Max hadn’t yet got over that second phase, I was bringing him in from the street myself – I would call him, and he would come running to me. If he was hungry, he would sit patiently under the windows, looking upwards from time to time, a black and shaggy little thing… And all of a sudden he disappeared. I started the search, checked all the basements – he was nowhere to be found. Basements are shelters for cats, I like going down there. I have had more than enough of people… On the fourth day I was walking around the house, calling him. And, at last — he appears, and, without uttering a sound, comes and presses his body against my leg.

Something about it struck me as very odd, had he lost his voice again? I grabbed him, took him closer to light, and what I see – instead of a mouth he has a crimson pit, a hole, and in its depth, among teeth crashed into powder, among blood and raw flesh there moves, pleading for help, his little pink tongue… At that moment I finally realized – I don’t want to be a human any more!..

Pieces of fractured bone were rubbing against each other causing him horrible pain, he hadn’t had any water for several days, and if he were not to take some, it would be the end! I used a pipette to give him water, water and milk, then started adding some egg, liquid victuals… And look what a cat he grew up to be – a huge tom, with his jaw even harder than it used to be, only that damned fang sticking up is a jarring note. When he gets angry, he doesn’t hiss, he spits, his mouth doesn’t close properly. When he eats, he is ever afraid he won’t be able to do it fast enough, with that mouth of his, so he fights with his neighbors, wheezes in rage. When he is in the mood, he will allow to pet himself, he arches his back, cranes his neck, and his lower fang may be seen in all its glory. Presumably, that’s what put him in a tight spot the second time.

  1. The Second Time…

There is a meek and mild old man with a walking stick living about here, I have seen him stalk cats. I believe it was his doing, though I cannot prove a thing. There was a time when I felt sorry for such as him: wretched creatures, their whole life passes in the foulness, in the dark, and driven by their spite they turn upon the weakest. But then I come to see – there are legions of them, legions!.. there are their children, grandchildren!… it’s they who are the masters on this earth!.. With such pressure, it’s amazing there is still a flicker of life about… Well, hardly had Max’s jaw had time to heal properly… It happened in autumn, about the time like it is now, only it was last autumn, he dropped out of my sight for several days once again. Naturally, I was searching for him, and then one morning I saw a black cat sitting in the grass under our windows, huddled over in a weird way, with his face to the ground. Cats do sleep in such a position sometimes when they are sick. I came up to him and recognized him, called him, but he was silent, his breathing was deep and laborious. At last he raised his head: his eyes were clouded, he didn’t see me, he was drooling, actually he was already past drooling, and on his head behind one ear there was blood… I carried him home. He quickly came round, recognized me. In several days he recovered considerably, and left again. Then things sort of got into the rut, he leaves, then comes to under the balcony… I was waiting for him to figure out how to climb up here the ordinary way, or maybe invent some way of his own… But he never did, and he failed to learn a lot of other things too. He is kind, strong and generous, he loves kittens, he would play with them for hours… but he stayed that way, with his development arrested, and that’s that.

  1. How I Fought Gray Down, Way Back And Recently

By the beginning of summer I had, with greatest difficulties, brought Max back to our house, but he still was afraid of Gray, and was ever wary when approaching the bowls in our basement. As for Gray, he for some time had been distracted, love affairs and the like, but then once again he started to look his way, to threaten him… I saw that the time was ripe for a showdown, to remind him who is running things about here, and to make a solemn declaration that intimidating Max and the others is not allowed. Never mind whether I am a cat or no cat, I set the rules and they are to be obeyed by all. Nobody dares offend anybody in my presence. This scoundrel fell into the habit of visiting our kitchen at night, to forage in our bowls and to flirt with our girls, and those who dared contradict him he would beat up, drive out, and chase to the very borders. All our tom-cats grew very nervous under the strain, and first and foremost Max, who for some reason fell into the greatest disfavor. Would you call it life, when a body can’t have any peace and quiet at home?!

It wasn’t the first time I had to deal with Gray, I have to take him down a peg more or less regularly. Once he really got the works. It happened long ago, he had grown impossibly impudent and was making raids on all the apartments of the first and second floors, prowling about balconies, intimidating the domestics, and stealing everything he could find. I caught him trespassing on our kitchen many a time, but he slipped away easily, and laughed at me.

When he had sneaked into the kitchen one more time, and started munching audibly, I noiselessly went from the room where I was to the balcony girdling the house, moved along it to our kitchen window, reached for the upper section of the casement window that was kept open for ventilation, and shut it. Gray was locked in. I calmly entered the kitchen to confront him, he at once guessed what was coming, tightened like a coil spring and dashed for the window. I thought he’d break the glass pane or his own head… When he saw that there was no way out, he hid under the kitchen stand and prepared to defend himself.

I wasn’t going to beat him, I got a glass full of cold water, and splashed it into his face. He hissed, waved his paws… and got the second portion, then the third one… I felt that it was enough, that he was humiliated, and would remember it for a long time. I opened the upper section of the casement and stepped away. He didn’t understand it right away, that he was free to go, then with one huge jump he swished through the opened section to the balcony, and disappeared. The lesson he was taught held good for a month, then it started all over again.

It’s amazing, but he conceived no hatred for me. If he spies me in the street, he immediately hurries to meet me, and arches his back, and suggests I scratch him behind his ear… “Gray, do you remember?…” Of course he remembers… but that was at home… In the street we do not fight, but at home I have to show him his proper place from time to time. I am here to rein in the strong, and to help the weakening. As I nowadays support old Vasya, who gets shouldered aside from the bowls in the basement all the time.

But I could not act as I did before – humiliate Gray, because then he was just some scoundrel I was hardly acquainted with, and now I had considerable respect for him, and admired him. But could I allow this assault and battery of our guys to continue?! It would mean the ruin of our home, of our shelter, and where else are we to come to, especially in winter?…

So I decided to fight an honest duel with him, observing the rules of the cat fight.

I brought some food out for them, as I often do when the weather is warm, and there he was, his bully’s face smug, pushing aside the weaker with his hulk. Max shrank back and didn’t even come close. I slapped Gray’s face sudden and strong with the palm of my hand. The slap landed all right, but he proved much faster than me, he understood instantly it was a real fight, no joking, and managed to lash my hand so smartly that blood poured. Believing he had defeated me, he stayed where he was. Then I hit him with the back of my hand, faster and harder than the first time. Intoxicated by his first success, he was off his guard, and failed to respond. Hurled by my slap a yard and a half, he yet regained his balance, lowed his head threateningly, and started for the bowls once again. I looked at Max, he had run off, but was watching the goings-on with great attention. I have to win, have to! It wouldn’t be easy, Gray is twice as fast as I am, he is equally good with both his paws, with all the four of them actually, and as for his claws… Well, let’s face it, I am not much of a cat, thus will have to resort to usual human dirty tricks. Though I must say in my defense that I was not wearing any gloves, and wasn’t going to do anything dishonest like kicking him, or hitting him with a stick. I only made a false thrust with my left hand. He was deceived, and got a right-hander from me to stagger him off his feet. Here my part ended, now Max had to get on to what I had in mind, and consolidate our success. I stepped several yards away to watch that which was going to happen. Gray recovered pretty quick, and moved to the bowls once again, shoving aside another of my friends en route… At last Max understood what he was meant to do – he also rushed to the food, wheezing horribly and spraying spittle all around him, reached with his fore paw with the claws out, and hooked them into Gray’s cheek. Hooked so well that he couldn’t unhook them back out. Gray at first was just greatly surprised, then he panicked, started waving his fore paws about, but Max’s paws were longer, and he had his enemy well fixed, like an angler has a caught fish. At last Gray got himself unhooked and took to his heels.

We saw nothing of him for a week, then he returned, and more or less behaved. Thus the pattern was established: as soon as he starts on his mischievous tricks again, I raise hell and kick him out, and he, knowing how slow I am, falls back to sneaking to our balcony and using his sweet voice to steal our girls from our guys! And it actually continues even now! In spite of the warfare incidents, I don’t fail to feed him, and he doesn’t object, so our relationship, though it might be called complicated, is not hostile. He seems to have got it into his head that practicing rough stuff too freely might be dangerous, but he cannot restrain himself all that well yet.

Leaving out Max, who was the main witness and participant of the fight with Gray, the first to register the change in the power balance was my chief tom-cat Klaus, a cunning fellow and a diplomat. He immediately shifted into ignoring Gray altogether.

Gray took it very hard. After all it was from him, Gray, that Klaus suffered such a nasty bite wound last year that the ear swelled into a huge pillow-like thing, with a body of puss rolling within. Klaus was in torments but wouldn’t let me treat the ear. His claws are things of iron, and I gave up – come what may… The ear finally shrank and turned into a small hard cartilage. But I will speak about Klaus later.

  1. The Next Morning. Liuska.

Today it is also dry and warm, and it was near the same heap of dry leaves that Max was waiting for me. The second cat to greet me is Liuska, a smallish gray long-haired girl, a young flirt, a cheat with slanted eyes and the devil-may-care look… She utters reedy screeches in her high piercing voice, shows up on the balcony, and leaps down to join me. “Liusia, you really shouldn’t have…” say I to her, “it is up there that we are heading now, aren’t we, why not just wait…” But at heart I am pleased to receive such a welcome. I brought them up, fed her and her brother Shourik by hand. Shourik, that sweet soul, he is no more, I will tell about him later… And Liuska, when eight months old, flung her cap over the windmill, or whatever may stand for a cap in the cats’ world over that which may stand for a windmill, and good old Klaus was the first to come up with his attentions. The deed was done with such swiftness and dexterity, that our girl – our cat, in fact a kitten, hadn’t time to wink an eye, and I failed to prevent the act of seduction: I left the kitchen for a moment, and when I returned to guard the child against molestations was already useless… Liuska’s tenderness for Klaus who has introduced her to love is ever alive: they often sit side by side, she reaching to touch his fur with her face, he pretending he doesn’t see a thing… That time Liuska miscarried two absolutely naked creatures, one was still stirring and I had to finish it off, and bury both. And she – she was baffled for quite a long time, at a loss as to the whereabouts of her miscarriages, and kept going to that secret place where she had hidden them, and her mother, Alice, would be with her through all that time. They would sit side by side near the box into which they had brought the kittens, listening to something, listening on and on… All was quiet inside the box. They would in turn get into the box through the narrow entrance, smell the rag with the traces of blood… What followed was even scarier. By that time Alice’s kittens, Silva and Samanta the Foundling had grown up some… and desperate Liuska mistook them for her own, and started pestering them – called them in special cooing voice, dragged them to her place, and tried to suckle them. Half-year-old youngsters with lots of teeth struggled, bit her, and ran away. And she would look at them with despair and incomprehension in her eyes: what’s the matter, her children can’t be rejecting her, can they?.. At last Liuska forgot about her kittens, but Alice… she would come to that box for some long time afterwards, would sit there and listen… And me, I was scared, and ashamed for some wrong I had done them.

7 Alice, The Common Love

I respect this cat. I cannot tell how old she is, sometimes I have a feeling she had been about always. She is half blind, one eye is dimmed by a cloudy spot floating about, and the other one is squinting and sad. Grayish, always very clean, though she had never lived with people, that I know for sure, things like that I never miss. Ten or twelve years ago she approached me in the basement. It was perfectly still, it was the kind of stillness that can be found only in basements, and it was dark, but I always hear cats coming. As to perceiving human speech my hearing is not very well, but about cats I hear everything. And I heard nothing, only felt something soft and warm come in touch with my leg… She was already an adult cat, I had glimpsed her couple of times at the Ninth in the company of other merry wives of the basement, and before that she lived even farther off, that much I know. How did she manage to have her fur ever so clean, and her collar ever snow white, and an air of composure and confidence always about?… She gave birth twice a year, in some remote recesses of the basement, inside some cardboard or wooden boxes, she would exert herself to provide for her kittens, she suckled them, brought them leftovers she found near the garbage chute, mice, birds… everything she could find or beg from people. And each time, in the course of all these many years, her kittens died. Not one could survive the winter – food too scanty, and the extreme cold too cruel.

I started to feed Alice in the basement almost daily, but I couldn’t help the kittens – they grew wild so quickly and hid so well I couldn’t find them, only spotted them from time to time in the distance. And then they disappeared… It would have gone on like this forever, if Alice hadn’t conceived a simple solution, and a brilliant one too – to take her kitten there wherefrom the food comes. To my place, that is. I used to live in this house, but then they reduced the central heating to the minimum, due to either the house sliding into the ravine, or it ingrowing into the ground… Most of the tenants moved out, and now my flat is my studio, in summer I stay in my studio for the night, but in winter I cannot stand the cold – I come daily, work there, and in the evening return to my den, which is a very much same kind of place, only heated.

Well, Alice, having spent some time observing how I feed Felix, my primary cat, shadowed him on his way back to my place, and one day made a surprise visit there, in my absence, and left three kittens on my bed. She took faith in me, and brought them over, for me to defend. What could I do, having been a witness to that decade long struggle of hers, doomed to end up in defeat? I let the kittens stay. There were three of them – two red boys and one gray girl. One of the reds, a kitten with a big head and powerful body, ate too much of boiled rice and died, but two other kittens – Liuska and Shourik, grew up at home. But it was impossible to make them keep to the apartment – the second floor, windows open, the ground quite close, and nobody to look after them all day long … Though it is those who had been locked up who perish sooner if they by some chance happen to find themselves on the ground, in the ravine, in the basement… Cat has to be free, so as soon they grew up some and it became warmer outside, I opened the balcony for them. Let them get out, as soon as they feel confident enough to go. Liuska was faster, smarter – she grew up to become an adult cat, and Shourik perished. I loved him more than any other, he was wonderful, a red, long-haired, fluffy, very trustful, even somewhat pompous little cat. He was the second cat after Max to learn to fetch back the paper ball, a skill not intrinsic to cats at all: I would throw a piece of paper crushed into a ball, he would run, catch it, play with it a bit, then carry it back in his teeth and give me – throw it for me once again, do!.. Shourik.

Today Alice is sitting on the outer sill of a first floor apartment window, at the south side of the house. One has to be a cat to appreciate all the good points of this sill on warm days. I will only mention that it is screened from sight by bushes that are not very high, so the sill is sunlit continuously, besides the apartment is vacant, so there is nobody to bother the cat with questions what for she is sitting here. As to jumping down, she still does it with ease, noiselessly, like a ball of wool, but climbing up is painfully difficult for her, climbing up to my balcony, I mean; so she often hides under the stairs in the entrance hall of our block, and waits for me. That’s dangerous, very dangerous. She lost her tail couple of years ago. It got caught in the door – whether by accident, or they did it intentionally, what does it matter! For some reason I have never heard about a child crushed in the doors by accident… So one morning I come out and see – there is a chopped off piece of tail lying about. I recognized it as Alice’s tail at once… I searched for her everywhere, but she dropped out of sight for several days. And then returned, calm and composed as ever, her tail healed amazingly quickly, as if it always was like this. She has about four inches of it left.

Alice peers at me carefully, she doesn’t recognize me at once, I am just a shape in the fog for her. But my voice is familiar, so she jumps down from the sill and hurries to join me. Max gives her a friendly shove with his fat side, and they start running along side by side.

Hardly have we reached the corner, when a desperate wail rends air overhead, coming from my balcony. That’s Khriusha screaming blue murder. Yesterday he was late for dinner – was too busy attending to some affairs of his, so today he stayed for the night at home, not to miss his meal again. He doesn’t have the patience to wait for us a couple of minutes, he swoops down, crash lands with all the four of his paws upon the tarnac pavement, and hurries to join us.

  1. Khriusha the Tarzan Cat

He is the smallest of the adult cats – a black tom with a prominent forehead, snub nose, and a stub for a tail. There are two tailless animals among my acquaintances, which is not so very odd though – tail is a vulnerable part of the body. I know nothing about the basement period of Kriusha’s life, I can only guess that the tail might have been bitten off by a dog. He also has some ducts inside his nose damaged – so one of his eyes is always watering, and he himself from time to time snorts, uttering a sound very like a pig grunting, that’s why I named him Khriusha (Piggy). Actually he has a proper name – Tarzan, which he got for his leaps. He would leap amazingly high, and hover in the air, with his paws spread out, his little eyes bulging… But there will be time to talk about his leaps later. He stopped making those grunting noises long ago, but the eye yet continues watering, especially when Khriusha is sick, or in a bad mood. In such moments I wipe the stuff under his eye off, and, so as he won’t lash at me with his claws, I say our secret words – “that’s for our little eyes, for our little eyes” – like when he was a child. Hearing these Khriusha will put up with things being done to him, he will even be happy that he is helped about his washings. Khriusha is the only one who often stays for the night at home in summer and in autumn when the weather is still warm. Others prefer to sleep out in the grass, or in the dry leaves, like Max, who has the kind of hide to save him from any cold. Khriusha also has some case records concerning a leg of his to show — his leg got fractured, and he spent several months at home. That had considerable impact upon his whole life, because it happened to him at the age when he was to be getting used to new things, to free life. And the time to do it in was lost for him. As to how he had his leg fractured, it is a simple story actually.

  1. How Khriusha Had His Leg Fractured

I took him in in winter, by spring he got quite well, and everything turned out quite OK with his tail, a funny little fat stub sticking out, and he stopped grunting, and his eye hardly did any watering at all… In April when days were warm, I started to let him out to the balcony. He used to sit inside the hole that all the grown-up cats crawl through to jump down onto the piece of roofing that extends over the garbage chute outlet. Khriusha himself was on the balcony, and his head was peeking out of the hole. I knew he wouldn’t dare jump down, he was too small yet, and with easy heart let him sit there, getting used to the life outside. That day he was also observing goings on down there with great curiosity. The garbage removing vehicle arrived, I didn’t pay any attention to its arrival, because Khruisha had seen this vehicle arrive lots of times from up here. But that day something happened to the engine, it gave a short and violet roar, and the cover of the can clashed loudly. Khriusha was inside the room in no time whatsoever – but he was standing on three of his paws, the fourth one, his right hind leg, he was holding in the air, close to his belly. In the moment when he got frightened that leg happened to be in the slit between two boards, he rushed to run away… The bone healed fast and well, in two-three weeks he was already using that leg while walking, but a cat is not a human — he will have to leap, and run away from strong and fast tom-cats, his leg was to become as good as new… He stayed at home till August.

It was many a time when I, sitting with him in my lap, pondered over the swiftness with which irrevocable things happen, as if life were made of planes and edges, and till you are crawling along some of the planes, everything is OK more or less, but then you reach that edge — one nearly imperceptible motion — and everything changes. A clash – and a crunch, a thump and a scream… And Khriusha became a different cat – he dropped out of his time.

When he appeared in the street again, the same swift, nervous cat he was since childhood, he failed to adapt to the on-the-ground life, he stayed an alien down there.  He was being strong, pushy, and mean, he was trying hard – I saw how hard he was trying, how horribly exhausted it left him, as if he, jumping down from the balcony landed onto an alien planet… Not everything was alien there – there were some cats, male and female, showing friendly attitude towards us, whom he understood, and there were others whom he was afraid of, but also understood, there was some interesting food to be found near the garbage chute outlet from time to time… all in all it was a natural kind of life for that bundle of nerve and muscle. But still it was hard for him to be a free cat, but to become an in-doors domestic one he couldn’t either. And I, sitting next to him, thought about myself, that I don’t like being a man, but cannot become a cat, though I am trying to non-stop.

And now Khriusha is running to join us, he has grown fat with the winter coming, he is like a sleek black little piglet wearing a velvet coat, with his stub of a tail sticking up boldly. Terribly anxious about something, he runs up to me, starts explaining things with greatest agitation… It must be mentioned that Khriusha has this peculiarity – he speaks, sometimes delivers speeches actually, especially when he is running along next to me down that walk that leads from the Ninth, and he is bursting with the desire to tell me about all that has happened in the evening, and at night, and this morning… We haven’t seen each other for ages, such lots and lots of events have occurred during this time! There are no words in his texts, but there are many different sounds, some resemble short barks, others loud purring… long periods pronounced with true passion. I tell him “Sure, Khriusha, yes, sure! I understand what you mean!”

  1. Khriusha’s Order

It is not winter yet, it is not yet the end, not yet the beginning of the swift descend into the dark and cold… Today Max again was on that heap of dead leaves. I immediately offered him a piece of meat with the deworming pill inside. He is having this cough, these creatures, they pass through lungs before going to the intestine to mature. It’s always either the ear mite, or some viruses with us… I hardly know which way to turn first, my wild-roaming pets catch diseases right and left, and each time I manage the treatment by the skin of its teeth… But the main menace is humans. Next come dogs. Diseases rate only the third. As to humans I am by no means of two minds on their account. I have given them some pondering, consecutively believing them to be this, that, and yet another thing, and eventually getting them out of my system altogether, one may say I have convalesced from them as from an ailment, and don’t want to go into the matter anew. I don’t feel much like talking about dogs either, I do help them, but demand some friendly attitude in return. Nobody forbids cat chasing in reasonable limits, but no biting and no strangulations! Almost all of them understand my rules perfectly well, and those who fail to do so, they get some special talkings-over to make them understand.

Max instantly swallows the meat with the disgustingly bitter pill for the stuffing, and even lickes his mouth with his tongue. At once comes a desperate yell – am I late?! – and Liuska makes her appearance, her eyes glittering with greed, but the moment is over. Though it is of little importance, she would never have been able to take the treat away from Max – it was meat! Anything can Liuska take away from Klaus or Max, except raw meat… Liuska sprinted to join us, not failing to flirt with Max meanwhile, pushing him with her shoulder from time to time. Max doesn’t understand such niceties, he treats Liuska as a comrade, he can hit her with his paw, though with the claws drawn in. They often sit side by side and lick each other.

And now Alice, Klaus, Khriusha, Kostik about whom I haven’t yet said a word so far… the whole crowd of them, are jostling up the stairs, and I, stumbling, cursing my age and my knee joints, lag in the rear striving to keep up with them. This stretch we must cover racing like the wind, lest some of the neighbors come out. At last we make it to our corner of the landing, and here it is, the door. Leading from the hallway to the kitchen is a narrow passage, and while in it we are in the power of our lord and master Khriusha. He generally believes himself to be the master of the entire house, and keeps telling everybody what they ought or ought not to do. But in this passage he holds his triumphs, he is having the best of time! Everybody is rushing on, eager to get to the kitchen where the bowls are, Khriusha alone is holding his seat in the narrowest part of the passage and shows no eagerness to get anywhere – he is busy distributing slaps. He slaps right, he slaps left… Everybody tries to dart by, evading his small, but mighty paws, but fat chance! Khriusha rarely misses. Sometimes Max attempts to rebel, he arises, he is rampant, and waves his front paws chaotically, he is boiling with indignation… But Khriusha delivers his slaps deftly and with accuracy, and Max is pushed from behind by those for whom getting to the kitchen is more important than restoring justice; they kick Max mercilessly, and at last he gives up, carried forward along with the rushing crowd. Having reached the spacious kitchen everybody promptly forgets about Khriusha’s order, and jumps at the food.

And here, in spite of his role of the lord and the master of ceremonies, Khriusha for some reason invariably turns out to be the last one. When it comes to the bowls with food – he is sure to be in the rear, he runs helplessly hither and thither behind the wide backs, and shouts. Not one of the big tom-cats would hurt him, they just quietly and unobtrusively crowd him away from the bowls: you are one of us, but stay away from serious people minding serious business. He is allowed to vent himself in petty skirmishes, and they put up with his slapping in the kitchen, but when it comes to something more serious, he is ignored as if he were something non-existing! His indignation is enormous, he runs to me for support, he looks hurt to the quick, his little snub nose is wrinkled… He sits in my lap, lashing his stub of a tail to the right to the left, growling from his discontent. I pat him, and comfort him – “never mind, Khriusha, you are sure to meet a cat yet that will appreciate you at your true value…” Alice loves him, and pities him, and licks him when Khriusha allows her to do so; when he is badly irritated he is capable of responding with a slap. She would only shake her old head, but never hit back, though she may go with her claws at a stranger tom-cat at times, this old cat has yet that much strength in her. For her Khriusha is a misfit little boy of hers, though as likely as not, he is not her son at all.

Khruisha fell into that order establishing practice of his only of late. Before his indignation about the fuss and bustle on his premises was silent, but now he has taken to action. Since childhood he was having it the hardest in the street, his profile puzzled even those who had seen a thing or two in their lives – small, but not a kitten, with something like a tail, but a very short something… and odd as to his behavior too – is ever running about, shouts, and speaks a peculiar language of his own. It was the time when the chief cat about here was Vasia, a big gray tom with white cheeks. Vasia would charge at Khriusha without warning, in silence, and chase him into some narrow hole. Then he would turn around and go away, with something very much like a sneer on his face. He thought it amusing! And poor Khriusha would flee from Vasia burning the wind, squealing piteously, with his eyes bulging, and trailing behind him would spread, would shine in the sun with pretty rainbows, a sprayed cloud of wetness… Having stayed in his stuffy hole till darkness, he would crawl outside… or wouldn’t, in which case I would locate him by his doleful moans coming from under the balconies of the first floor apartments, in some narrow crevice, among broken glass and odd trash, and commence on the lengthy business of persuading him to come out. It went on like this for many months. And then one day Vasia, having given him one short glance, turned away. He grew bored with it… and, which was more important, he had accepted as a fact that there does exist an odd cat like this, has a right to be, and not some strange cat, but our cat, which means he is to be defended from strangers just like the others of our gang. Vasia might sneer, but he played fair… Khriusha grew up, became both faster and quicker than old Vasia, but even now whenever he spots him, he stops in his tracks, and then gives him a very wide berth. And Vasia does not take any notice of him at all, all his concerns are with his own life; like any strong personality, human or feline, he takes growing old hard, but sometimes I see him cast the same short glance, and fancy that a sneer still lingers on his pork-marked and scarred face.

As to Gray, when he appears, the expression of his villainous mug is that of greatest humility and sweetness. The main thing is to go unnoticed by me. Well, I refrain from noticing him, but try to steer him away to a separate bowl, and give him an extra helping of the soup, anything to prevent him from getting into the midst of the common crowd. The sight of his scarred mug badly jars anybody wise to the outrages he commits down there in the street. It’s much better never to meet him at all down there… But here I am the boss, and I will not allow any fighting.

If the food is tasty, then what follows is some growling and munching, everybody is busy, only Alice, having just pecked at the food, will take her seat aside and watch this crowd of the blacks and the grays. She has practically no voice, but the sounds that she produces with her mouth shut are melodious and various, that’s her way of calling her kittens. And she believes this entire crowd to be her kittens that by some miracle have grown to their adulthood and persisted. And indeed all of them survived by some miracle, and each, if caring to recall and share, could tell rather a sorrowful tale. But they won’t tell, for that there is me, who is not exactly a cat. Safety, food, and warmth – that’s all they want from me. Best of all we fare in way of food, though we fare badly. As to warmth, the situation is worse, there are warm pipes in the basement…  more or less warm… at home our radiators are even colder than these pipes, but there is me, an additional heating device… With safety it is even worse than that. Every year we have new losses. They are free fellows, but they pay for their freedom generously. This year it was Shourik… People ask me: “Are these yours?” Incomprehension! They cannot be mine, they are with me. We help each other live. They have a right for that house and the land about it, more so for the basements.

But Klaus and Steve were absent today, and it worries me. I am going to search for them.

  1.  Steve.

It is dark, it is stone everywhere, the floor is earthen, water is dripping from several leaks, come some rustling sounds… Those not acquainted with the basement would need a hand-torch, but I can tell by the sound who is coming, by the shadow, and I am more comfortable and more at ease in the darkness, I know that my own are safe. It is not that with the passage of time I began to see better, but my senses became more acute, and, I think, I became closer to cats than to people. And people would not come here without a reason, the technicians might drop in in the line of duty, but if it is anybody else that I catch here, the intentions are sure to be evil. At best they may leave a pile of excrements that later will be blamed on the cats; much worse if their business is fur. Children  — they are interested in what is inside a cat… Therefore I never have a moment’s peace.

I call my own with a long and hissing sound – “s-s-s-s-s…” A shadow, a soft leap, and here comes a long and absolutely black cat, without a trace of any yellowish tint or brown spots. Steve. I check whether there are any signs of lameness, I check for it each time. His right hind leg was once slapped back together from a multitude of tiny fragments, the bone was crushed. It took three of us to hold him till the anesthetics worked, he got narcosis\then it worked, \then\they made the cut… and stopped – there was no bone, only some black and crimson mash with pinkish specks… But a cat cannot do without a leg, so we gathered\scooped\ this pink bone hash up, the fragments, made it stick together with flesh and clots of blood, tied it over with copper wire, and put the stitches in. We\ took him home. And it was the spring-time, and the cat, as soon as he came to his senses, felt like going into the streets\out, to enjoy the company of the ladies. Before\previous to that motorcycle that hit him he had a budding love affair \in his lap\going in full bloom, and he absolutely had to see it through to the conclusion. His leg is in bandages, over the bandages he is wearing a pant with ties knotted under his belly, and he is hopping on his three legs demanding freedom! For several nights I tried to talk him out of it, I kept patting him, I made a bed for him on my blanket… He would stand it for about five minutes, then again make for the door, I after him… I managed to keep it going like this for a week. And then he escaped, and I went to look for him. It is evening, it is raining, it is down-pouring like it happens in April\Evening, rain, an April thunderstorm actually\in truth, there are thunderbolts – and suddenly \I hear\ some awful snarling and yelps. Two tom-cats have grappled in close combat, and are rolling over the ground, the rain is lashing them, their wet-through fur is plastered to the bodies… One of them is Vasia, our chief, a light-gray powerful tom-cat, and the other… the other is black, skeleton thin, but he fights desperately and is a \fair\ match. It is Steve wearing his checkered pant – he is hoarse, he is spitting out water that is pouring over them\the fighters\combatants, his breathing has wheeze to it/?/, but he has no intention of giving up/won’t. Vasia is also somewhat tattered /in the courrese of the fight/received som injuries/was injured. I managed to separate them, took my guy\charge\ home. What is going to happen to this leg/paw of his?.. It took long for that wound to heal, pus… I gave him shots of antibiotics, and the leg got well, it even became in a way stronger than it used to be because in the place of that crushed bone there grew a great bony ball. A very strong leg, though it had lost its former flexibility and dexterity… And Steve was offended, he blamed me for having made him stay indoors, for the painful treatment – and walked on me, went to stay with my neighbors, and then started to drop out of sight, and appear within ../at/on?/ our horizon not oftener than once a week. When spotting me he would turn away and pass me by… For many years he nursed that grudge, wouldn’t recognize me, and I watched him walk and was happy.

Some years passed, and little by little Steve began to forget that offence, and remember all that good that we shared in the course of our relationship. Like when we found him under that cart…

  1. How I Met Steve

One night, in May, in the light of the full moon I was searching for Klaus, and spotted a black cat not far from the ravine. I called out, certain that it was my Klaus, but the cat silently started to move off, without hurry but not allowing me to come closer. I followed the cat, wondering why Klaus would choose to tease me like this… And suddenly the cat disappeared, dived under the shed housing the local electricity transformers. Baffled, I turned for home. Next night I spotted that cat again, but this time I managed to discern that it was not Klaus, but some new young animal. He dwelled not in the electricity transformers shed actually, but next to it, under the remnants of a broken truck body, he found a small ledge or a step inside it, which offered a comfortable and safe lodgings for him. It was good only for the warm season, of course. Where this cat came from, I had no idea. I started to bring him food, and he soon got used to me, just call him – and he darts from under the truck, and gallops to meet me… I can see in my mind’s eye young Steve even now, how swiftly he ran, how happy he was to see me. Due to the frequent visits to the electricity transformers shed – he was seeking shelter from the biting cold winds in winter inside it – the pads of his paws were burned. We had them treated… Then came that mishap with his leg.

Alice has eaten, Liuska has eaten, and here they are now, two girls, the best friends, sitting next to each other, both gray with some reddish tint to their coats. Liuska stopped suckling Alice only recently, though this young lady is two years old now! Alice had another litter of kittens, and Liuska was jealous, pushed the babies aside and suckled her mother herself. I chided her, and dragged her away, and she boiled with indignation. She still attempts it from time to time… In the dusk I often mistake them for each other, till I have chance to see the tail: Liuska’s tail is long and fluffy, and Alice’s… well, you know what it is.

Steve tasted the food we had for today, narrowed his eyes scornfully – and made for the door. And just try not to let him out – he will hiss, growl, and not be at rest till he is free to leave. And he never looks back when leaving. But Klaus didn’t show up today. So the search for him is the first item on the agenda for tomorrow, he is my cat-in-chief, he is my counselor.

  1. Klaus the White Whisker, the Supercat

Five degrees above zero Centigrade in the morning, the leaves glow, each luminous with light of its own. Once again I am greeted by the trio of the youngsters. The first to appear is Max, naturally. He climbs out of his heap of leaves, stretches himself, shakes some dry leaves off his shaggy coat… Every day I make attempts to comb out the matted fur, he threatens me with his crooked fang, though never bites… The next is Liuska, she is always hungry in the morning, she yells, and shakes her fluffy tail like a regular tom, she pushes Max, and they race each other, who is to be the first running in front of me. And at last here comes Khriusha, again he leaps down from the awning over the garbage chute outlet, crash-lands on the asphalt pavement, runs up to me, and starts on a lengthy explanation regarding how he had been waiting for me, and then Gray barged into the house, and he kicked his ass… He kicked nothing, guess he was hiding somewhere, peeping at the intruder roaming about the kitchen… So the youngsters are all present. And lo and behold, who is there to greet me at home, right at the door but my good old Klaus, or, as I refer to him respectfully, Klaus the White Whisker, the Supercat.

This is a title that is not earned easily. My first supercat, Felix, taught me a lot, for example, to treat trivialities of life with due haughtiness, and be staunch when in a scrape, of the latter we had had more than our share. But there will be time to talk about Felix later.

Klaus is a large dark brown tom-cat. He has round yellow eyes, clear and naïve. The naivety is all faked, actually he is cunning, persistent, and treacherous when offended. Never forgets a thing. Never quarrels over trifles, but if he does tread upon the war path, then beware… He has in his whiskers a single white very long and very thick vibrissa – only one, and it grows to some great length. Without that vibrissa he would never be that cunning and wise, I think. That’s why he has his second name – the White Whisker. He is as tall as Steve, the largest of my cats, but a bit shorter lengthwise. And as bulky as Gray, but a bit shorter as to the height. But it’s not his height, nor his strength, nor swiftness that made him famous. He is renowned for his cleverness, good memory, and caution, complemented with a good deal of courage. His consideration is lengthy, his action instantaneous. That is what kind of a cat he is, Klaus the Supercat.

So he had also come home for the night, he couldn’t but hear and see from the balcony me approaching, as well as Khruisha’s leaps and wails, and Max climbing out of his heap, and Liuska making fuss and giving out piercing squeaks in her little voice… But he stayed where he was, he understood that there was no sense in hustle, I was to come up anyway, why trouble his old bones?.. And his bones, they sure are a thing to mind…

Many years have passed since, but I still remember that day in minute detail. He was about a year old… as old as Shourik… It was the time when I used to come here by a different route, walking along the streets of the city, and thus approached out houses from the side of the ravine – at the spot where there is the little bridge. And I glimpsed somebody black cross the road and disappear in the high grass. His manner was odd, he was running quickly, but with his legs bent, so that he was dragging his belly over the ground… With heavy heart I hastily followed and found Klaus. He was lying on the ground with his head raised, as if having a rest, and he was looking at me, but he didn’t move an inch from the spot. I bent over to pick him up – and felt him go lax in my hands, like a rag. And then he screamed… I took him home, put him on the sofa. It was his spine… He was looking at me and breathing heavily, but there was no fear in his eyes. And I was crying, and we sat like this for a long time, and I couldn’t do a thing. Recently my Felix died, and now, from nowhere, comes a young black cat, as if wishing to replace my old friend. I believed it was my Felix returning to me.

Then he crawled down from the sofa and, with his back arched, hunched, wobbled to the bathroom, to the dark corner, and I was following him unable to decide whether I was to take him in my arms, or to let him be… I started to pick him up, but he growled – I’ll manage on my own… He is like this even now – it’s always “I’ll manage on my own” with him!

We were lucky – he survived, and grew into a large shaggy tom with one ear broken and huge yellow eyes with the dare-devil look in them. And I started to have coming up all around me, them popping up all the time, and staying to hang about, a newcomer after newcomer, starved, exhausted, sick… And Klaus was terribly jealous, he envied those who sat in my lap. And only when there was nobody around, and everything was quiet, he would leap to me, and stare me in the face for a long time, bringing his own face so close that I feel his breath, see all the scars and scratches, and the wrinkled remnant of the left ear… He would lie down and purr so loudly, so piercingly, with a hint of a scream in his purring actually, that I have ringing in my ears.

Well, Klaus… Today he watched me condescendingly when I was unwrapping my miserable bundle of food – some leftovers of fried potatoes, and a little piece of cottage cheese. He didn’t bother to approach the food, though the bunch of the youngsters grabbed and tore at it, jostling for it desperately. Klaus knows how to find food. He is the most knowledgeable garbage digger of all: nobody else can excavate that deep for some delicious piece, for example, for some remnants of smoked sausage, food which, as it turns out, has not at all gone extinct, but just disappeared from my horizon.

Small rustling sound behind my back, and from the bathroom comes out Alice. Across the bath tub a piece of fly-wood is laid, on that piece of fly-wood she has made herself her bed for the night, it is dark and warm there. I promptly rushed to arrange a better bed there for her, put a warm rag over the fly-wood. She showed some interest, jumped back on the fly-wood, sniffed at it… She positively approved the rag, and, neglecting the potatoes, curled on it to gain on her sleep further.

In way of food we have had a special piece of luck today – a neighbor, the only one who is not malicious, brought me some soup with noodles and fatback rind, that looked quite delicious. Cats adore noodles, pasta, and other flour based food-stuffs, especially if they happen to be in the meat broth! The soup had turned just a bit sour, but things like this don’t bother us a bit. So we had a feast. And I remembered that it is my birthday, I am 66 years old. And one more present! – on the bed, on which I am now sitting and typing these notes, Steve is lying asleep. He hasn’t stirred once so far. It is autumn, and the old cats have to sleep long, to get fat enough for the coming winter… I climbed on the bed next to him, he at first moved to give me room, and then moved back to press his body to my side. While asleep he has forgiven me, though while awake he still remembers his sufferings. He slowly, gradually comes back closer to me, sometimes allows me to touch him, purrs when I am patting him… And Gray doesn’t know how to purr. It’s not without reason that I remembered about Gray, he used to live in a home once.

Now Steve is next to me, Alice is in the bathroom, Khriusha has spent some time attempting to outdo the typewriter clattering in my lap, but gave it up as useless, marked with vengeance all the corners of the room in spite of my pleads and threats, and dashed off, to the balcony. As for Kostik… I have one more cat, you see.

  1. Kostik – Konstantin

Kostik was dying in the basement from lack of nourishment. It is a weird phenomenon, and a horrible one – right in the midst of lots of grown up fat cats roaming about freely, who stuff themselves full on the garbage heaps, succeed in finding food everywhere, even right under the windows, make trips from our house to the ninth and even further on, getting across the ravine to the city… and the small ones, weak and immature yet, they die simply because they can’t make it to the bowl with the food. Strong cats shoo them away, and they are frightened so badly that they don’t even attempt approaching the bowls any more, and as for hunting for food, they don’t know how to do it yet. Kostik walked and swayed on his feet, he was just the spine with some paws attached to it, he emerged from the darkness, a drop of shadow, any draught from the doors or a window would carry him away, he wasn’t aware of what he was doing any more, only desperate animal instinct made him get up, walk, run away from his enemies… For a couple of months I kept feeding him separately from the others, I would push away all the grown ups, and gradually he recovered. And then he fell ill, it was some strange decease, all the young caught it. The hind legs start to fail them, and cats walk on unsteady feet, like drunkards who have taken a drop too much. Nobody died then, and Kostik survived too, my cares were not wasted. When he got well, he ran away to the ninth, there is an old woman with a hunched back there who feeds everybody who comes, and he was having his meals there till autumn, and then again went across to me. He appeared one day, and I could hardly recognize him – a young handsome with languid eyes. But it was he, all gray but for two long spots on his hind paws, as if he was wearing dark colored slippers. In the ninth the toms are kinder, there are more cats about, the ravine is nearer, and, which is of the utmost importance, the basement is warmer. And it is quieter there too, because the entrance is closed with iron bars, the north entrance, and as for the south entrance, nobody knows about it besides the old women and me, and nobody would go there without reason. And yet Kostik came back to me – the old woman could provide only scanty food, and he had grown up, and needed more nourishment. So he remembered about me, and about me saving him… Here he found some friends for himself.

The first friend he found here was Klaus. They made a very funny pair – a huge, shaggy and fat oldster of a tom-cat, and slim and youthful Kostik, they always walked together. Kostik would always look for Klaus, and Klaus would always look back to check whether Kostia is following him… Who else would dare snatch a piece of meat right from under Klaus’s nose?.. Later their paths parted. Klaus had a lot of love affairs on hand at that time, and Kostik was not interested in girls. But he acquired a new friend, Max. Max wasn’t interested in girls either, he was too young yet, and slightly retarded too. Now they are the best friends, and not just friends, but about that later.

So now Kostik has come and settled next to me too, Steve is to my right, and Kostik to my left… Kostik’s third friend is Liuska, a merry cat, and a clever girl.

  1. The Ways Cats Come Up …

Today Liuska left almost at once, she favors Gray at the moment, so off she went to track down the object of her amorous affection. I am glad it’s one of our local toms who is involved, it means she won’t need to go far, because of lately she had been falling for strangers a lot – once it was a shaggy Persian, from the nobility of the kindergarten grounds, another time a bluish guy from the Seventh house, and it is God know how far away… on long legs, with brazen violet eyes… A floozy living fast since the age of eight months, what can be done about it now. At five she had already made herself at home on the balcony, found the hole, and crawled out onto the piece of roofing over the garbage chute outlet, and after several days of observation mastered the common way down. But as to going back up… To return is always the hardest part. And this precocious hussy invented the most breath-taking way to get up – she climbed up the brick wall, getting her claws into the shallow depressions between the bricks, where the cement was worn away with time. Nobody has ever dared to repeat Liuska’s feat – crawling up bare brick wall just like that!.. Novices and amateurs at first have all the luck, I cannot but know it, through my experiences with painting… She didn’t rest on her laurels though, but promptly discovered one more way – yet this time Fate sniggered – practically everybody else before her leaped up exactly this way. The balcony below ours is glazed all over, but along the window sill outside there goes a board, or a cornice, about three inches wide, which is quite enough for a cat. The most difficult part is reaching this balcony, it is about two yards. So the simplest modus is like this: a powerful leap from the ground upwards, which is immediately followed by a sideways half-leap pushing away from the corrugated iron the lower part of the balcony is screened with, and you find yourself on that cornice, from there on everything is simple – a leap onto the roofing over the garbage chute outlet, it is a yard’s distance or about it, and from the roofing to my balcony, through the narrow hole, this stage involves some fine points too, but they wouldn’t be comprehensible to anybody but a cat, all in all it is a trifling matter.

But Alice comes up differently. She cannot make it to the high first floor balcony in one leap, so she found a ledge about half a brick wide, she leaps on it, has some rest, with the second leap hardly makes the cornice, clutching at it desperately with her paws, and climbs onto it. To watch her leaping and fumbling is far beyond what I can bear… It was by this route that two years ago she brought her three kittens to my place, one at a time, and they were not tiny, they were about a month old. What could I do… I accepted the situation, and now here she is, Liuska, full grown, a dare devil of a cat, taken to dissipated life, but she is alive, alive. Yet what about Shourik?… And the third kitten, the giant that fell victim to the boiled rice?.. Some had all the luck, others had none, which is unjust. As for the survival of the fittest, I can’t care less for this kind of survival, I am too long in the tooth to buy it – so long indeed that I can well outdo that fang of our Max.

  1. A Few Words on the Subject of Power

When I made acquaintance with Klaus, my chief tom-cat, with Steve, and later with Khriusha, the master cat running things about our house was Vasia, I have already mentioned him. Now he is old, and lives in the Seventh, on the other side of the ravine, and drops in to see me only now and then.  He has long ceased to be dreaded, his cheeks are flabby, he has thinned to emaciation, the great head became bumpy, there are deep hollows showing behind his ears… How is your wife doing, Vasia?.. Vasia’s gray cat has left with him. They were always together, bringing up kittens, providing for their safety the best they could, then they would forget them, give birth to new ones… This couple has always relied only on themselves, and on the basements, they stayed away from humans.  Vasia used to command cats wisely and sternly, he would give the young some hard time, but later would recognize them and defend from strangers… Then Vasia grew old, and sank into the background, he was coming out of the basement rarer and rarer, and at last moved, accompanied by his gray wife, clean off,  to the other side of the ravine, where there is the kindergarten and more food to find. And to enter the office of the chief cat in our neighborhood was a dark-gray tom-cat with different eyes – one was yellow, the other brown. Topa by name. He had lived in our house all his life, but was never recognized by anybody.  He used to have long stays at the Ninth, or move to the other side of the ravine for a time, he was doing fine at the bowls areas there, but never laid any claims to a position of authority at our place.  And suddenly he found himself to be the strongest cat about: Klaus and Gray were too young yet, Vasia had grown feeble and went away. Steve hated the fuss and bustle the position of authority implies, and loved long journeys to parts strange… To become the chief, you require something more than just strength, you need to believe that this land is yours, that there are various tom-cats and kitty-girls inhabiting it, and they are to be treated according to the cats’ rules. Topa had all his life walked by himself, he knew nothing about those things, and, as soon as Gray had grown up to his full adulthood, cleared off making it to the other side of  the ravine, at first he used to pop up from time to time, but later stopped to show. Recently I heard that a body of a big gray cat was found in the basements of the kindergarten. So Topa died, and was promptly forgotten. As for Gray, he took an entirely different policy to pursue. But we will have an occasion to talk about Gray later, and not once.

I am sitting, engrossed in my thoughts, the cats are leaving one by one, the upper section of the window is clattering, the sheet of tin is rattling when each new cat is squeezing through the hole, to jump down… They don’t need me now – won’t need till tomorrow. Whether all of them are to gather tomorrow, that I never can be sure of.  There are some periods when, day in day out, no change at all comes, and it seems that it is going to continue like this always. But then one morning life makes a leap. I go calling, I go searching, I make rounds over all the basements, descend to the bottom of the ravine… yet I already feel that chilling certainty inside – it has happened.  It happens almost every year. I never saw those who kill. Must be the kids… and some oldsters like my neighbor.  It is not so much the malice that is so horrifying, the malice the very air is heavy with, more horrible and profound is the failure to see the value of life, the disrespect to life, one’s own and that of the others… But let us return to our subject-matter.

The cats are leaving, but they know where to return – there is I about.

It is time for me to go though. But leaving your friends behind is not such an easy task.

17. When I Leave…

I first undertake the lengthy business of trying to prevent them from running after me. Some would go as far as the very boundary of our land, hesitate on the edge, following me with their eyes, then turn back. Which is dangerous, because humans and dogs are very mean. Recently I saw a pack of dogs pursue a cat from the Ninth, a gray tom, shaggy like a well-worn felt boot. When I ran up to them, the cat was lying on his side, his pose suggesting helplessness, with his eyes rolled up. He twitched once, and lay still… I chased the dogs away. There was a bitch among them, a black and agile smallish dog from the Eighth, and leading those bandits was a very friendly, red-coated like a little fox, small male dog, it was he who master-minded the assault upon the “felt-boot” cat. Bunched in pack, they, of course were showing off before the bitch, besides, I at once spotted an obvious rogue in their midst, a very weird looking dog, a mix of a fox-terrier and a dachshund, with mean and pale eyes. I have had a chance to see this rogue in action – if he gets his teeth into something, he will never let go… Yet in two days time I, to my greatest amazement, spied in the vicinity of the Ninth that very same “felt-boot” tom-cat, who was quite alive, and actually engaged in wooing a beautiful kitty-girl from the kindergarten, whom I know of long. Could it be his double? But I have never heard about a cat having a double, it would be impossible, they are all so very different. And I never found the body of the “felt-boot” cat, though I searched the battle-field most thoroughly, there weren’t even any traces of blood! That was strange, normally their bodies are left to lie about and decompose, because these cats are nobody’s, they live by themselves, managing the best they can on their own. They survive against odds, only outstanding personalities make it to the old age. Who wouldn’t get jaded by life if never having a safe shelter, never knowing what if anything one is to eat, never sure the basements are not to be flooded, or all the openings and windows to it are not to be nailed shut, or that rats are not to be poisoned with some horrible poison, or they may scatter poisoned baits about, so very appetizing… or boys might come with bows and arrows and guns that hurt you so cruelly, or our good old man might start swinging his stick about, or defective kids will catch you, tie up and burn on slow fire, and cut to pieces… Or some bastard in the city council will declare all cats the source of diseases, and they will come to pound and kill.

I think the cat pretended to be dead so that those jackals let him alone. The “felt-boot” cat “played possum”, he was an expert trickster, but Shourik didn’t know how to do the trick, and the damn dogs caught him and strangled. A day before his death he was sitting next to me, beaming, pompous, fluffy, looking about him with his trustful orange eyes. His mother, Alice, was grooming him, and he was only turning his head this way, that way, so that she could reach anywhere. And then he started to lick her in return, desperately, and licked, and licked, and licked, missing all the time, so that his tiny crimson tongue was glimpsed in the air again and again. And on his other flank his sister Liuska was sitting, licking his fluffy side…

When I leave, I do my best to make them stay at home, otherwise there will be no end of trouble, they will keep running after me, or, like Khriusha, utter heart-rending shouts, following me with their desperate eyes… Now today I was pushing Klaus back in, after he had in spite of everything contrived to slip after me into the common corridor, when Max, taking advantage of the commotion, made a leap right over his head and arrowed downstairs. Steve, who was the first to leave, via balcony, had already managed to get into the house anew, and was sitting in front of a neighbor’s door, pretending I was something non-existent. His hopes at the moment lay with that rich neighbor, who may kick a cat, or treat a cat to a piece of smoked sausage, depending on his mood. I didn’t stop to lecture him, and also pretended that I never saw him in my life. Let him live as he likes, especially since he is not the one to be persuaded anyway. But as to Max, it would never do to leave him loose on the stairs, he is nervous, and slightly off his rocker too… he doesn’t know his way about the house at all, he would roam up and down the stairs till morning, and is very likely to get knocked on the head. His is a thick one, sure, but even such a head may not stand it the third time. So I go hopping down the stairs after him, and call him, and plead with him, hoping he peeks out from under the stairs, but he is in no hurry to respond, he is looking at me from the darkness with the total incomprehension of a very stupid sheep… At last I manage to grab him, and carry him up the stairs. But while I am pushing him in through the slightly opened door, who would leap over us but Liuska, who has absolutely no business to be on the stairs, or desire, as the matter of fact, either – she is doing it for amusement’s sake. But to leave her on the stairs would also be dangerous, so I go at great lengths persuading her to surrender, and she, with her tail proudly up, keeps teasing me, that cheat of a kitty-girl, though finally graciously allows me to catch her. One good thing is that at least Alice doesn’t participate in this outrageous leap-frog activities – she is sitting in the hall of the apartment silently, her eyes are fogged with mist. In the semi-darkness she can discern only vague shapes, and she recognizes me by my voice, by the sound of my steps, and by my smell. She has no intention of playing any tag games, she is tired and feels like having a good sleep in peace and quiet.

So, when I leave, I go about grabbing them and pushing into safe places. And they believe it is a game that I am playing with them, even if the rules are incomprehensible, which is irritating. They are incapable of foreseeing dangers, these happy creatures. And I, a bundle of nerves shaking with fear, foresee dangers all too well and picture in advance, and so what? Does it save me, does it give me any advantage over them? None at all! Quite the contrary! They are actually very forgiving, I with my fears am such a pest. Klaus would never bite me, or claw me, he would just sit in my arms puffing angrily, but would not struggle away – “I will escape anyway, I will…” Khriusha might bite me slightly, or strike with his paw, but not in earnest, just meaning “let me be!” And Steve would only raise his paw threateningly, though he hisses and snarls most horribly, especially on occasions when I advise him against taking position in front of other people’s doors in expectation of some interesting treats that may come to a beggar of a cat. All of them, never mind how satiate a meal I have provided, will go to dig the garbage afterwards. It used to exasperate me, and now I just feel happy that my friends are enjoying themselves.

Once I, when leaving and trying to get rid of Klaus, shoved him into the basement and shut the door after him. When I circled the house to proceed on my way, he was already there, sitting out waiting for me – he had left the basement via a ventilation opening on the other side. To hope he might just drop behind is futile – he would continue plodding along, however scared he might be, with everything around being strange – the fields and the houses, cats he is not acquainted with, menacing dogs… he understands perfectly well I will not be able to save him if he is chased, he will have to rely on himself… And still he keeps going on, following me. And, naturally, he does get into trouble. Later, having driven the dogs away from the tree, I will be persuading him – “all is quiet, it’s OK, get down…” and he for a long, long time won’t believe it, and will continue to observe the environs suspiciously from up the tree … Then he will climb down, and very stylishly too – moving down backwards and without looking, a skill cats rarely master. And then I, miserable and grumbling, will see him back to our homeland, and he will also grumble if I walk too fast.

But today he stayed at home, let him take his time looking about, he is sure to find a crumble or two of food there, and by the time he has done with it, I will have gone far away.

The twelfth day of the month is coming to its end, the mercury of the outside thermometer is lingering about zero. I am impatient for the winter to come – the sooner it starts, the sooner it will be over. And I cannot but fear its coming – it means daily labors of escaping the cold, the darkness, the humans, the dogs, the cars… When I am thinking about it I am not certain any more whether I am a human or a cat. I look at the world the way they look at it. The white wilderness gets hitched up, and engulfs half the world, the dark sky sits heavily upon the earth. The horizon conceals everything that the humans see. But the little basement opening becomes large, near, and welcoming, I sense the flows of warmth coming from down there; the darkness of the basement is not frightening, on the contrary, I feel like getting dissolved in this darkness, of going into it with the cats. Just a small effort, an inner movement, a gesture, or some special word said in low voice – and the world will roll in a different direction… I have grown tired of life that was invented. I want to see the world the way cats see it. So that simple things stay forever interesting to me. So that grass be just grass, earth be earth, and sky be sky. And so that all these signify nothing extra, but just live on and be about. So that I never again reason , but only feel. So that I live for this moment, not for tomorrow, let along the day after tomorrow. So that I become unaware of all that baseness and foulness in which we revel. So that I be unafraid of death, know nothing at all about it till the very moment it touches my shoulder… To put it in a nutshell – I have grown bored with living the life of a human being, I have begun to find it unpleasant, dreary. And, which is much more important – shameful. But that I’ll have to enlarge upon later.

  1. Today the Same as Ever…

Max yawns, showing his terrifying fang, stretches himself… I pat him, he mutters something to show he is irritated, pretends he means to go at me with his fang. But actually he is glad that I haven’t forgotten about him, and runs along, now behind me, now by my side, now getting in front of me, he was born with this knack for performing circus tricks, he knows how never to happen underfoot… But Liuska is nowhere to be seen.  Konstantin is though, he leaps out of the basement window and joins us to run the foremost, treading the pavement audibly, he has very strong paws now, yet I have never seen him show his claws, he is very careful about drawing them in. Now Khriusha storms out of the basement, he is all shouts and exclamations, his head is smeared with the calcimine dust. Which means he has been sitting on the pipe that runs right under the whitewashed ceiling. I can’t imagine how he manages to get up there, even getting down from there cannot be all that easy. Max is running in front of me, his wooly flanks are shaking, ambitious Khriusha will not fail to outstrip him. But near the entrance door Khriusha withers, and casts pleading looks at me – he is afraid. And now Max is afraid no less, so I have a couple of cowards on my hands! Max is afraid of Gray, and Khriusha is just afraid, of everything…  No, he is a very courageous guy, he overcomes his fear each and every time, but he needs to brace himself for the deed. I often leave him down there alone, to do some thinking over, and go upstairs with the rest, and by the time when I come down again to fetch him, Khriusha is ready and bursts into running before me with all his might. His fear of the stairs is not ungrounded, everything is possible here, for example, you can find yourself thrown down the garbage chute, and what happens next depends on what floor you are to fall from…

But today things go rather smoothly, there comes Liuska running to join us, and here is mother-Alice, the common love of all our toms, approaching from the opposite direction. Normally Khriusha finds Alice bothersome, but when an ordeal is in store he is always glad to have her about – she is afraid of nothing, and when in her company he behaves like a real brave. Today Max also, having cast a dozen cautious glances over his shoulder, plucked up his courage, which means that we troop in all together and rush up the stairs to the second floor. Please let nobody see us, or hear us, and we will be just fine. The door opens into the darkness of the apartment, familiar and homely smell embraces us – the smell of cats and of paints. We are home. We don’t care a fig about all the humans in the world, we belong to a different race.

That’s how we walk in – yesterday, today, tomorrow… I wish it could be — ever.

 

СОН ПРЕДПОЧИТАЮ…

Дан Маркович

Если бы…

Если б смолоду смотрел по сторонам, видел, сколько умного,  красивого делать умеют… ну, пусть немногие, но довольно их всегда было… определенно замолчал бы, и никогда б не выражался.
Но не смотрел, не слушал, не читал, своими увлечениями жил.
Под старость оглянулся… у-у-у…  Какой был сон!..
 Но, поняв  наконец, как живут, зачем живут, на чем строится обыденная жизнь кругом —  обнаружил, что  свой образ жизни все-таки предпочитаю.

Арифметика отношений…

Если долго занимаешься одним и тем же делом, то начинаешь замечать — куда-то исчезают люди, которым нравится то, что делаешь. Оказывается, они умирают.  Почему-то чаще умирают те, кому нравилось.  Зато увеличивается число тех, кому не нравятся твои дела.  Наверное, слишком долго занимаешься тем, что нравилось умершим. 

…………………………………..

Особенно не любят, если за свои занятия денег не просишь.  Многих раздражает, когда что-то делаешь с большой охотой — и бесплатно!  Никого не убедишь, что неудобно за собственное удовольствие  еще и денежку просить.

Портишь нам всю картину, говорят.

Страх страху рознь…

Если одолевает страх среди бела дня перед наступающей на пятки реальностью, это нормально, значит Вы не скурвились окончательно. А если страх одолевает во снах, это признак тревожный: значит, надо вернуться в светлый день,  изменить свою жизнь…

Или реальность.

Опыт неудач…

Как-то мне сказал один старик, давно было – «падать простительно, только надо быстро вставать…»

Студентом был…

Тогда ел кое-как, любил укромные места, забегаловки, чтобы никто не видел, не заговаривал, и находил такие. Однажды ко мне подсел старик, я думаю, рабочий.

 Он не смотрел на меня, выпил пива, а, уходя, говорит –  «Хоть раз в день горячего ешь, сынок…»
То, что я ел, горячим не назовешь, хотя еда тогда была неплохая в самых захудалых местах.
Прошло полвека, а я помню его, почему?   Столько всяких слов бесследно пролетело,  а эти — помню…

Год 1963-й…

В Ленинграде, бежал за трамваем, на Стрелке В.О., успел кое-как схватиться, да левой рукой. Дернуло, и меня отнесло к стенке трамвая, одной ногой на подножке, упал бы под второй вагон… Набежал какой-то парень сзади, толкнул в спину, я выправился, встал второй ногой, а он рядом висит, но правильно держится, смеется – «ну, ты даешь…» Нормальными словами, тогда редко на улицах услышишь матерщину…

Передних нескольких зубов не было у него, зато рядом золотые.  Шпана, веселый малый… Соскочил на Дворцовой, и был таков.

О частной жизни


После войны отцу поставили телефон, он был главврачом.

Это было до «дела врачей», потом у нас телефон сняли.
Звонили, мать подходила, — «кто говорит?»  Иногда спрашивали учреждение какое-то, мать отвечала – «это частная квартира».
До войны они жили в буржуазной эстонской республике. В новой для них стране, СССР, частной собственности не было, она по привычке говорила.
А я частную собственность презирал всю жизнь, но само понятие частной жизни с детства привилось.   Можно собственности не иметь, но частную жизнь оберегать.
Я приехал в Россию из Эстонии в 23 года,  многое в Ленинграде меня обрадовало и по-хорошему удивило… кроме отношения к частной жизни.
С детским воспитанием ничего не сделаешь. Моя жизнь — частная квартира.

Просто смотрю…

Раньше, рассматривая свои и чужие изображения,  пытался понять, почему «не получилось». Если фундаментально «не то», объяснять самому себе не надо, а вот если «что-то есть» и все-таки – «нет!» — тут бывало сложно. То ли убирать надо что-то, то ли двигать куда-то, то ли цвет режет, то ли «не срослось», или превращаешься в буриданова осла, не знаешь, на что смотреть, что главное, где, черт возьми, иерархия, ведь картинка —  диктатура, а не демократия, каждый может вякнуть свое, но не против, а за! 
А когда все улеглось «как надо» —  бальзам на душу…

Допытывался, думал, что не так…

А теперь устал допытываться, просто смотрю — да или нет.

Ответ читателю…

Приятно и даже трогательно, что Вы так верите словам.  Понимаю, у каждого свой ответ. Для меня всё начинается с изображений. Слова потом возникают, а часто и не появляются.    Со словами сложно,  шансы сказать банальность велики.  Беру почти любого современного писателя —  вижу, серость по-хозяйски гуляет по страницам.  А часто пошлость хлещет через край.   Куда денешься, даже великие мыслители рождают пару новых мыслей за всю жизнь, остальное время и силы уходят на разработку… и саморекламу.   Тем более, писатели…  ведь все давно сказано.  И мир давно возник, вот он перед вами, хотите новый создать?..   Функция напоминания, эти слова.   Спасение в том, что некоторые сочетания слов рождают в нас картины,  сцены…  и  мы просыпаемся для развития.  

Но чаще  перед глазами только  ряды черных значков,  иероглифы  унылых описаний…
Высокомерие вещей…

Трудно вынести, когда собственный ключ от квартиры разговаривает с тобой — высокомерно поплёвывая…
Когда люди по отношению к нам высокомерны, над этим легко посмеяться, но когда высокомерны родные вещи, свой кожушок, например, или ботинки, единственные, то тут уж не до смеха…

Везде чины…

Мне казалось, что рты «скобками» с опущенными уголками — это для Думы и важных чиновников. С удивлением вижу такие рты у многих молодых литераторов, преуспевших на литературных конкурсах.  Какие могут быть в этом деле соревнования…

Появление второго и третьего подбородка у преуспевающего литератора не обсуждаю.

Пора…

Тоска и грусть по поводу гибели России, в некоторых произведениях, вызывает сочувствие, но куда серьезней глобальное: тупиковый вариант всей эволюции, который мы перетащили в свою жизнь из прочего живого мира.  Но там он служил развитию, хотя с оговорками.  Принцип «выживания приспособленных» превратился у человека в разрушительный, препятствующий нормальной жизни.

Пора звать ученых и мыслителей править миром, единственный выход. И гнать взашей алчных тупиц,  владеющих примитивной комбинаторикой.

Физиология цвета…

Не знаю, как на других, а на меня окраины больших городов наводят тоску зеленую или даже синюю, самый нелюбимый цвет.  Кстати, цветовые пристрастия постоянны, и, думаю, корни в генетике. Например, мне трудно с людьми, которые любят синий…

Глаз не переспоришь…

Картинка может состоять не более чем из двух-трех больших частей, банальность, об этом много раз говорено.  То же в прозе: не может быть в одном абзаце, даже в короткой новеллке больше одной-двух внятных мыслей, остальное – «художественная оркестровка». Иначе?.. — хаос,  все  лучшее скукоживается, бледнеет…
Своеволие в вещах, которые упираются в физиологию восприятия, миллионолетние свойства, оборачивается тусклым многословием, невыразительностью, сколько бы умностей ни было напихано, хоть черт знает сколько…  Искусство любит простаков (но не дураков), они по узкой тропке могут достичь нового понимания.  

 Про натюрморт и вообще…

О том, что такое плохой натюрморт, можно говорить долго. А вот что такое хороший натюрморт, не могу сказать. Вернее, есть слова, но совсем неопределенные — ансамбль, структура…   Совместное существование живых вещей. Те же люди, но ни капли позирования.  Так иногда видишь самого себя в зеркале, особенно ранним утром. С вопросом в глазах.  Если нет к самому себе вопроса, то нечего ни рисовать, ни писать. Если  для самого себя нечего выяснить, стоит ли начинать?     Искусство — способ самопознания, не игра, а разговор с самим собой. А если еще кому-то интересно, то ради бога, присоединяйтесь…

Спорное, но упорное…

В поэзии ритмы чрезмерно наседают.

А в прозе они как соль:  мало — нет прозы, много — разъедают текст…

Найди то, не знаю что…

В доме, где постоянно скитаюсь по лестницам, меня привлекают пятна цвета, трещины, паутина, тусклые окна и все такое, от чего обычно люди брезгливо морщатся, пожимают плечами, стараются прошмыгнуть…
Держу подмышкой бутылку или фигурку, которую вылепил, или предмет из домашних, подходящий для лестничного интерьера.

Кризис искусственных постановок, имитирующих свободу. С ними скучновато стало…

Особенно, когда бродишь по этажам,  видишь, как у бомжей самопроизвольно рождаются натюрморты.

Умеет много гитик…

Ирония и парадокс искусства — художник говорит своё, а зритель видит — другое…  

Ты занят светом, точностью, ошибаешься, попадаешь… а видят совсем другое.  

Причем, разное видят.

Дело в силе, в энергии, заложенной в изображении.

Достаточно ее или недостаточно, зритель все равно о своем, но есть разница: если нет силы, то зритель вспомнит о своем, но таком, что на поверхности ежедневного бытия.  

А если достаточно мощи в картине  —  нечто в глубине души может усмотреть.

От искусства должно быть по-трясение,  иначе — зачем?

Я не эстет…

Изображения не любят двойников и симметрию, особенно симметрию. Хотя игра вокруг да около бывает интересна.  Но это для эстетов, оставим эстетам.

Колдун вернулся!..

Я уже собрался было усомниться в  цикличности послевоенных событий, но этот маленький факт меня укрепил.  

Где доктор наш, кто успокоит,  укрепит дух?

А вот и он, снова глядит с экрана – «я вам дам того, чего вы от меня ожидаете…»

Кашпировский возвращается.

На новый круг пошли…

Слышу за спиной…

Содержание окружающей речи, если прямо к вам не обращена, не имеет значения — важен звук, интонация…  Фон, питающая среда. Часто раздражает, а вот убери… останешься в пустоте.

Почти итоги…

У меня небольшой текстик есть, и рассказом не назовешь – зарисовка про собственную жизнь,  как командировку, свою Тамань. Иногда думаю, какая главная ошибка в жизни была. Условия не беру в расчет – время, захолустье, нищета, одиночество, наивность, неважный старт… Не стоит жаловаться, не так уж плохо было. Надо о своем.

Не умел терпеть, срывался с места раньше, чем нужно было.  Не подумав, подчиняясь желанию, увлечению…

А главное впечатление от себя?  Стараний много,  постоянное преодоление, и даже там, где лучше бы свободно, весело, легко…    Условия, среда —  вообще-то давили… Но договорились, не жаловаться,  проехали, как теперь говорят.

Усталость в конце. Но есть и плюс от нее:  если сильно устать, можно не заметить смерть, это славно.  И некуда спешить. Вот!..  вся жизнь, оказывается, понадобилась, чтобы накопить терпение, побороть главный недостаток. Но время вышло!  Такова жизнь. А главное от нее чувство?   Непонимание происходящего.
А главное впечатление от людей?  Огромное разочарование: как много природой дадено… а реализация — пшик.

Но пока игра в бисер не надоест, можно еще жить в этом мире, стремясь найти «то, не знаю что», умножая сущности, слегка меняя мир, пусть на бумаге или холсте.

Выставка кошек и котов…

Повесили фотки хорошо. Правда, мою записку на входе сократили. Выкинули такую ерунду…  даже в семидесятые посмеялись бы.  Причем, никто не заставлял.  Мелкие трУсы.

Сначала думал протестовать,  потом передумал.
Эра приспособленцев. С умным обоснованием «адаптации» — по науке, по философии… 

Россия такая. Скажи «раньше думай о родине…»  —  на амбразуру бросятся. Скажи – «заботься о себе, ты этого достоин» —  зарежут из корысти или классовой вражды. Увлекающиеся, мягко говоря.

Теперь самые крупные диссиденты — звери, живут по своим правилам.  Пока их не убьют. То, что их лица интересней, значительней,  благородней, чем лица огромного большинства людей — заметил давно. Беру с них пример, стараюсь, во всяком случае.

Одна мне говорит – «зверей жаль…»

— Так возьми себе или хотя бы покорми…

Жмется, улыбается…  жизнь трудная, на иномарку не хватает…

 Те триста…

Вижу мучение, страх, горе, прозябание окружающего нас живого мира.

Масса людей надежно защищена от этого ежедневными заботами.   Счастливы, если могут сохранить стабильность, уверенность в ценности собственной шкурки.  

Но я видел людей, которые лишились защиты, живут в открытом море горя и страха. Бросаются на помощь, забыв о собственной безопасности и пользе.

Было бы преувеличением сказать, что мир держится на этих беззащитных, но то, что на пути полного очерствения стоят они, как триста спартанцев… — в этом уверен.

Мало их, забывающих о себе?..

Но без них всю жизнь загоним под асфальт, а потом и себя — туда же.

Жизни не чуя…

Постепенно, особенно с возрастом, в жизни начинают преобладать процедуры, самые разные, но именно они  —  совокупность стандартных  планируемых действий для достижения определенных ограниченных целей. Нехитрые сценарии и методики ежедневного выживания-приспособления, иногда примитивные, иногда хитроумные, умело обоснованные…
И это конец ощущению жизни как единого процесса.  

Нужно выпутываться из процедур, которые навязаны общественным характером жизни, также как когда-то выпутались из процедур детства. Но тогда было легче —  рост способствовал. А старение не способствует, наоборот, вовлекает, а процедуры становятся все унизительней.  Начинается после двадцати, и с особой силой – к сорока годам. Совсем исключить процедуры невозможно, но хорошо бы потеснить их настоящими задачами и целями, а иначе…   

Скучно даже говорить про иначе…

 Своими руками…

Критики хнычут —  «в текстах только содержание, жанр, текучка жизни, мерзость или развлекаловка…»

Бежали за волной, ползали перед хамами, чего жалуетесь.

Рисуем для себя…

Реакция зрителей на изображения на выставке всегда была удручающей, теперь стала удручающей вдвойне. Может,  сильно повредили восприятие  химеры с присосками — искусствоведы, которые сами на 99,99% сбиты с панталыку, неудачники, недотепы, ничего непосредственно не воспринимающие, да еще и поучающие…

Поэтому удивляют и радуют встречи, когда не хвалят и не ругают (неважно!),  но чувствуешь – человека зацепило, подтолкнуло, и он  двинулся по своему пути, не заезжая в умопомрачительные рассуждения, худую литературу,  убогую философию…   Просто смотрит, и что-то в нем слегка подвинулось, повернулось…   Значит, все-таки осталась возможность связи рисующего с воспринимающим рисунок. Но это капля в море…

Но всегда остается главное значение выставки  — немного отдалиться от себя, увидеть сумму усилий одним взглядом, на чужих стенах.  

Оторвавшись от картин на миг…

Глядя на толпы людей, видишь новые признаки, много говорящие —  моднючие гастуки-пиджаки,  особую упитанность морд, выпестованных элитными продуктами,  выпяченные в улыбках зубы, фотки с начальством, членство в академиях, особенно мировых, которых теперь пруд пруди… вечеринки, тусовки…  Люди стали четче делиться — на тех, кто дома обедает и кто не дома, а может даже в ресторане ужинает… 

 И не уверяйте меня, что вискас хорошая еда для кота, а педигри от большой к собакам любви.

Про кошку Симочку…

Кошки и коты понимают интонацию, да еще так тонко, как мы сами себя не понимаем.
А Симочка всю жизнь хотела смысл наших слов постичь.

Мне всегда ее было жаль, когда с напряжением вслушивалась.
— Симочка, слова ничего не значат.
Она больших успехов достигла в понимании отдельных слов, но собственное понимание интонации обогнать не смогла.  

Нужно ли было так напрягаться, я думаю — и не знаю, что сказать.
Очень похоже на собственные усилия в первой половине жизни, оттого, наверное, так сочувствую ей.

Бешеная власть…

С моих девяти лет осталось —  родители шепотом о врачах, которых обвинили…
Несмываемо. Навсегда.  

И уверенность почти врожденная, что власть за версту нужно обходить, как бешеных зверей. Бешеных от власти.  Теперь еще от денег.

Жалеть их нечего. Бороться с ними — тратить жизнь. Ждем,  пока сами себя пожрут.   И жрут. И приходят новые…

Приходят и говорят – «вы же нас выбрали!»

 Матильда…

Одноглазый кот, лет пять тому назад откуда-то явился, остался жить у нашего дома. По виду и поведению все считали его кошкой, назвали Матильдой.  Защищал и опекал всех котят, и даже собак гонял, рискуя жизнью. Однажды заболел, взялись лечить…

И тут обнаружилось, что он настоящий кот.

А он  будто понял,  что разоблачен, начал вести себя как кот. Но котят по-прежнему опекает. Думаю, он святой. Нет, не верю, но если б верил, то обязательно выбрал бы его святым. Наверное, он так тяжело в детстве жил, что решил быть кошкой, защищать котят.

Будь готов!..

Кошки молодцы, в любом положении точно равновесие выбирают. И, несмотря на свободу движений и вальяжность, всегда готовы тут же собраться – точно прыгнуть.

Пример для художника отличный.

 Говорят, говорят…

Когда говорят –  «его убеждения…»,  это теперь  ни о чем не говорит.  Раньше говорило.
Мне говорят – «убеждения…», я спрашиваю – «а живет как?»

Про умершую кошку Ассоль…

Я думаю, от бездомности устала.
От таких смертей устаешь, и думаешь —  а что, черт возьми, совсем неплохо, —  устал, прилег, вздремнул…  Идите вы…  

Кто-то обидится?  Пройдет. Но потом торчать здесь сорок дней в непонятном состоянии?..

Какое счастье, что атеист! Увольте сразу!

HOMO жующий говорящий…

Отдельные люди бывают очень интересны, большинство — ужасно. Никто меня не убедит, что сообщество людей интересней, чем сообщество животных. Я могу наблюдать за зверем часами, а человек мне чаще всего надоедает минут за десять, особенно, когда говорит. Как есть жующий мир, так есть и говорящий. Не люблю говорящие рты. Жующие и говорящие.

Про цвет…

Если воспринимаешь его как друга, то и как врага порой воспринимаешь.

 Об интересах…

Напряженные отношения — притяжения, отталкивания, любовь и неприязнь, даже враждебность между двумя-тремя вещами на холсте или бумаге…  

Меня притягивают больше, чем отношения людей, которые лживы, многословны.  

Моя неумелость и при этом уверенность в себе  моего учителя слегка коробили — он-то умел в сто раз точней,  а я, не зная броду…
Он был, конечно, прав, если не считать необходимости для каждого очертить свою сферу интересов, пусть неумело…

 Я вам не скажу за всю Одесу…

Но ржавые кривые гвозди на картинке и суп из топора имеют к искусству больше отношения, чем вся действительность, вместе взятая.

 ПризнАюсь вам…

Того, кто больше сорока лет наблюдал за изменениями живого мира в одном и том же месте, не обмануть красивыми словами про возможности будущего процветания.  Мечта одна: чтобы следы человеческой деятельности поскорей заросли травой, а люди ушли, исчезли.  Хорошо бы медленно и безболезненно.

Тысячи лет хватит?..

Но не все интересно…

Наверное. в жизни так бывает, как в фильме Киры Муратовой о молодом пианисте и пожилой женщине, которая ему помогает, а он грабит ее. Подробней писать противно, хотя к Муратовой отношусь с уважением.  А вчера смотрел ночью Аль Пачино, старый слепой полковник и молодой студент, их встреча на пару дней («Запах женщины», название так себе).  Само направление мысли, взгляда, внимания в фильме с Аль Пачино — глубоко симпатично, а то, что сделала Муратова — не интересно.

Аргумент «так в жизни бывает», не для искусства — всё бывает.

Если бы…

На поверхности никакого кризиса литературы, наоборот, щедрое словоизвержение, иногда с большим мастерством по части расстановки слов, много хирургии психики и всякого рода манипуляций с сознанием и инстинктами.
Есть  кризис совести, расцвет изощренного холуйства бывших интеллигентных людей.
Снова кончится доносами начальству, «а Петя сказал про родину бяка…»
Если б происходило в Китае, где многовековые слои высокого искусства, тысячи произведений никуда не денутся, было бы полбеды, а в России культурный слой тонок и уязвим, а генетика сильно повыщипана.

ПризнАюсь…

Одно из сильнейших, образующих личность впечатлений детства — двое: «железный гаваец» штангист Томми Коно и обрусевший немец силач Засс. Люди, создавшие себя из ничтожного материала. Никуда не денешься — ни философы, ни писатели, ни даже ученые не произвели такого впечатления.

Последняя защита…

Симбиоза звука и цвета, в общем, не получилось. А симбиоз изображений и слов?

Картинкам, если хороши, не нужны слова. А слова, если хороши, сами рождают образы и картины, сцены…

Но вообще-то все начинается с осязания — прикосновение, тяжесть, тепло и боль… Похоже, что осязанием и кончится. Теряющий зрение Дега начал лепить. Наши воспоминания — наполовину осязание.

То, что трудней всего отнять.

Открытие котенка…

Если идти вдоль стены дома, вперед и вперед, то оказываешься там, откуда начал путь.

Открытие не меньше, чем кругосветка Магеллана.

Вы этого достойны…

В том, что доминирует в искусстве сейчас, честно и точно написано в руководстве по сетевому маркетингу —  идет «битва за клиента».  Дело доходит до больших тонкостей в способах обработки, но суть одна:  привлечь к себе внимание, убедить — и навязать.

Характер продукта придает процессу некоторые особенности,  но не существенные.

 Больдини и Дега…

Художник Джованни Больдини  жил почти сто лет. Друг Дега, между прочим. Красивей писал, чем Дега, и, наверное, не менее красиво, чем Мане. Почти как Ренуар. Только пахнет Салоном красивенький Джованни.  Графья да графини, позы подчеркнуты, богатство-безмятежность напоказ, на публику, на продажу.

А цвет замечательный.  Хороший безмятежный Больдини…  но не Дега… 

Посмотрел его роскошь —  и забыл.

О концепциях…

На выставке фотонатюрмортов перед изображением угла, в котором бутылка из-под пива, бумажки, мусор какой-то…  Подошел и спрашивает человек с образованием,  по лицу видно,  – «какова Ваша концепция?  Вы ЭТО изображаете как зеркало жизни, критический аспект, или с сожалением об уходящей старине?..»

За это не терплю показываться на выставках. И за встречи-фуршеты с толкотней у бутербродов, жадные взгляды тайных и явных алкашей, за надувание щек, ядовитые или сопливые лобызания, фальшивые похвалы, обязательное вранье… за свадебных генералов…

Не люблю обижать людей — и часто это делаю,  поэтому быстро исчезаю.
Концепций не держу, грязь и мусор люблю, иная мусорная куча по цвету-свету дороже распрекрасного пейзажа.

Постановка и Случай…

Два крайних подхода к «вещевым ансамблям» (натюрмортам), они, в сущности, ничем не отличаются от ансамблей из человеческих фигур и лиц.
Первый — полностью «постановочный». Сначала Случайность исключается, ансамбль строится жестко и разумно, а потом, если хватает сил-способностей, некоторая небрежность-случайность искусственно создается. Если умело сделано, то получается.

И второй — когда ничего не строится, а в хаосе вещей, лиц, среди небрежности жизни выискивается выразительность и лаконизм в расположении нескольких вещей, каждая из которых — лицо случая и предыстории, и они, оказавшись случайно вместе, что-то могут друг другу высказать.  Выискивание Случая, и если удается подметить, то высший класс.

Но чаще используются сразу оба подхода – сначала приходится просить помощи у Случая… а потом помогать ему легкими щелчками, что-то подвигая, удаляя…

Дрип…

Откуда взялось словечко, не знаю. В переводе — звук падающей капли, и человек — зануда…
Взялось — и пристало!
Не люблю сумасшествия напоказ, продуманного «сюра», мастеровитого эксгибициониста Дали, влюбленного в собственные экскременты…
Люблю легкий сдвиг, который в голове, в глубине глаз.  Легкий такой… дрип…

Когда действительность чуть сдвигается, только начинает плавиться…

Кто знает…

В умение, технику любого дела сначала вовлекаешься, увлечен, потом теряешься среди изысков, тонкостей, а в конце концов…   озлобляешься против умения, устаешь от приемов…

И тогда, может, что-нибудь получится.

А может сам себе надоешь…

Про сериалы…

Слышу критику сериала,  который меня глубоко тронул.

Особенно одна женщина, писательница… такие умные и острые слова у ней…

Как точно подмечает —  нелепости,  плохую игру,  несуразности исторического плана…  И вообще — всё, оказывается дрянь-мусор и мура.  А я-то переживал…
Понимаю, что она пишет, признаю — да, и это верно, и то…

Отчего я этого не видел, когда смотрел?

Но если б снова посмотрел, или что-то подобное — сегодня, завтра?..

По-прежнему был бы  уязвлен, обижен, растроган.

В чем дело? Только ли в том, что ум ее острей моего, а это факт…

А ведь я хороший был ученый, умел  точно анализировать, ставить вопросы…

Посмотреть бы сегодня на мой открытый мозг,  украдкой, чтобы рядом никого…  

Отчего он так корчится от задачи, которая другим легко дается?..

Наверное, что-то во мне испортилось… или устало, истлело, было выжжено?..
Эта писательница… Она постоянно на расстоянии, как наблюдатель и оценщик событий, и, остро чувствуя ошибки, промахи или фальшь… и фальшь тоже, да! — говорит: «вот это — они, такие-сякие, а это — я! И я им не верю…»
И она права, права…  Она отстранена от действия, не сливается, не участвует, как я с детства,  ведь до сих пор разговариваю с героями…   Мгновенно прирастаю,  вижу только то, что хочу увидеть, а остальное неважно мне…

Если подходят с критикой, то я – «да, да…» — и тут же забываю.
И это совершенно не годится.

Понимаю, но толку ноль…
При этом, не скрою, думаю иногда, за ужином, например, или ночью, шастая от окна к окну… – «как было бы ужасно мне…  до ломоты в костях, до судорог в шее и икроножных мышцах, если б я…

Был как она?..

Страх, ужас.  Задохнулся бы в безвоздушном…
Хотя знаю — есть люди, которые живут хорошим и высоким, им, чтобы поверили, нужно многое доказать.

А таким как я, доказывать не надо — готов!  Рад, что надули!

С ума сойти…
Как может такой человек писать или рисовать серьезно!..

Но я пробую — и не унываю.

И сам этому постоянно удивлен.

Свое лицо…

Великий художник Паоло рассматривает картинку молодого Рема — про блудного сына. Грязные пятки сына его задевают. Хотя силу исполнения сразу уловил.
— Все-таки — пятки! Такое не купят…
В этом его испорченность,  которая среднему, серому не помешала бы, но чем выше талант, тем меньше прощается.
Сквозь любое мастерство — просвечивает своё лицо, и ставит предел.

Имя – тьфу!..

Есть у меня рассказик «Ночной разговор».
Сделал к нему иллюстрации, тема привлекала. Черт обещает бессмертие  картинкам в обмен на имя: автор останется неизвестен навсегда.
В знак согласия, говорит, напиши хоть что-нибудь…
Деликатно исчезает на полчаса, краски-кисти оставляет — чудные!..
Художник думает.  Все-таки, исчезнуть не хочется…
Но соблазняют замечательные краски.
Попробую, думает, отчего не попробовать… Только разик махну…
Понимает?
Кто его знает, может, решился…  

Что такое имя — тьфу!.. А картинки — да!..

Эскадрон моих мыслей шальных…

Мысли, умозаключения — большой обман, самообман. Во всяком случае, вовсе не единственный, и, думаю, не главный способ принятия сложных решений. Смотрю на кошку. Она устроила единственного котенка на балконе, на старой шубке, на узком карнизе. Было тепло, теперь холодные ночи, ветер…  Она стоит, смотрит на ящик, тут же на балконе, он ниже, на полу, там нет шубки,  но закрыт от ветра… Она стоит и смотрит – туда? Сюда?..  Она решает. Ни о чем не думает, если иметь в виду наши понятия. Проплывающие образы — теплая шубка, холод ночи, беспокойство котенка, ветер… Там, внизу — другой ряд образов, —  побывала, тыкалась, нюхала… Плюс, минус, плюс, минус, минус, минус…  Ощущения, образы…   Наконец, явный перевес в пользу старого места — лучше остаться. Она успокаивается, ложится, согревает котенка…
Сравниваю с собой, как принимал самые важные решения. Точно также возникали. А потом уж… базу философскую подводил.

 Позднее начало…

Люблю красных и синих лошадей Франца Марка.

Он  был убит осколком снаряда во время Первой мировой войны, в ходе Верденской операции, в возрасте 36 лет.

Начал вспоминать, что я делал в 36-37 лет. Оказывается, только начал рисовать.

 Коломбо…

Интересно  устроен этот сериал — с самого начала ясно, кто убил. Но какие возможности открывает – освобождает от нудности сюжета!
Желание избавиться от него понятно мне.

Ах, Александр Скерцович…

Жизнь – Творческая Вещь, и больше ничего в ней значительного нет.
Художник живет, как пишет картину, а пишет картину — как живет.

Просыпаешься, к окну подходишь — пять утра, какой-то день  настает, надеешься, что новый…  и ты — в изрядно постаревшей шкуре…  

Как здесь оказался?..

Вопрос не к сегодняшнему дню, а вообще, вообще…

 Так просто?!.

Мне не раз объясняли содержание моих картинок.  Часто — примитивно, иногда на диво глубокомысленно и разнообразно: и что значит дорога, и что — свет впереди, и туча, и стая ворон, и то, что путников двое, а впереди еще собачка…  

С глубоким содержанием объяснения.

Я пытался отговорить, свести на шутку — куда там… 

Некоторые считают, что смысл тайный, художник не хочет его выдавать, а это злит…

Или думают, какая чувствительная натура этот художник, стесняется обнажиться…

Или растерянно замолкают — а что тогда… и вообще – зачем…  Если так просто, то никакого смысла не остается!..
Тогда  не знаю, что сказать, стараюсь поскорей уйти.  Или повторяю историю, которую рассказывал Миша Рогинский — про художника Володю Яковлева. Который любое сильное чувство выражал цветком. Видит что-то ужасное или прекрасное, приходит домой и рисует — цветок…
Не помогает.  Я слышал, как два талантливых ученых обсуждали Яковлева, и пришли к выводу, что ненормальность.   А потом Наташа Е., способный ученый,  говорит – «единственный критерий качества картины — профессиональное мастерство».

Вот и приехали.

А что, действительно, если картинка Вас за горло не схватила, что остается?..  

Как умеет рисовать.

Но в том-то и дело, что миллионы умеют, а хороших художников по пальцам пересчитать можно,  во все времена так было.

Топчешься, топчешься…

Иногда сознательно повторяешь себя:  выяснение, как получилось, например…

Бывает интересно, и даже полезно– утаптывание места, на котором стоишь.

Но если часто, то все-таки печально — ни шагу ни вправо, ни влево, ни вперед…

Еще хуже, если для других стараешься.

Еще хуже, если не понимаешь этого.

Году в 90-м…
Я пытался публиковать свои тексты — ездил в Москву, заглядывал к редакторам, спрашивал…

Улыбались, хвалили, обещали, разводили руками, пригласительно или извинительно…

Я уходил.

Хороший был редактор в «Новом мире»,  Наталья Михайловна:

— Что вы хотите, Слава ходил к нам 14 лет, даже устроился в соседний журнал редактором.  Зато теперь его все знают…
Мне мерзко стало, вышел – плюнул, поехал домой.

Мне было за сорок, полсотни статей в научных журналах.  Стыдно ходить-просить, да и времени жаль.

Начал издавать себя на принтере, крохотными тиражами, сам переплетал, рисовал  обложки…  Некоторые сохранились.

И ослабело желание печатать на бумаге. Написано  —  сделано.
А когда проник в Интернет, увидел — есть люди, которым интересны мои тексты.

И я остался здесь.

 Реклама!..

Стакан красного вина каждый день — и риск рака легкого снижается, черт возьми! Цифры подозрительные, но со всех сторон трубят.

Зато эти же дозы увеличивают вероятность рака гортани и горла… на 168%!!!

Радует такая точность…  как в рекламе мазей и прочей косметики.

Зато белое вино совсем наоборот!

Но еще более полезным объявлен зеленый чай, чудодейственное зелье…

Эх, хорошо бы иметь «контроль», как в научном опыте – еще одну жизнь,  точно такую же, только без чая и вина…

— Такую точно?

— А как же – контроль…

Скучновато что-то…

 Три подарка…

Ночное время — бесценный подарок самому себе. Никто не осмелится оспаривать право на сон, а значит и на использование ночного времени, как хозяину заблагорассудится.

Оно полностью за свой счет,  свободно от попреков.

Есть еще одно время, безусловно нам принадлежащее, и даже отдельная комнатка выделена — для времяпровождения.

Прорывы в новое происходят именно тогда — ты свободен и одинок.

Наверное, оттого, что эти два дела безусловно только нам принадлежат, ущемление прав воспринимается наиболее остро.

Герой моего романа «Vis vitalis» в туалете создает теорию старения. Вернувшись оттуда, потрясен вероломством карьерных юнцов, лишивших его за это время рабочего места в Институте Жизни. Его решение покинуть родину приходит тут же, спонтанно — не заходя домой, взял и пошел, пошел…

Такая  вот история.

Я не советую читать роман, он слишком длинен для современного читателя, и про странных людей.

Когда пишешь такие вещи, чувствуешь изолированность от настоящего.  

И это чертовски приятно. Можно сказать,  третий подарок самому себе.

Про обещания себе…
Важны две вещи, а может три.

Первая. Не падать духом, если нарушаешь обещания — пробовать снова, не ожидая абсолютного успеха, не отчаиваясь.

Вторая. Ничего не начинать с понедельника, щель между решением и действием не больше, чем от соприкосновения ладоней до хлопка.
 Третья. Не давать обещаний, сразу выполнять их.

 Толя прав!..

Существуют интересные реакции, процессы, — физические, химические, биологические — с периодическим течением, колебательным характером, например, реакция моего бывшего коллеги по Институту биофизики Анатолия Жаботинского (реакция Белоусова-Жаботинского). Похоже, периодические процессы происходят и в обществе, во всяком случае, то, что видим в России, наталкивает на эту мысль.

Лимон…

Как он может сам себя выносить, вот в чем вопрос.

Наталкивает на размышления…

Хуго, мой приятель…

Меня студентом приютил один человек, у него был собственный домишко в том городке, где я учился.  Он был настоящим филологом, то есть звуками слов заворожен. Говорил, может написать, что угодно, его легкости и свободе нет предела.  И, действительно, некоторые отрывки я читал, по прозрачности, легкости необычайный слог…  

Он тяжело напивался,  тогда говорил, что чем легче написать, тем меньше потребности этим заниматься, и что в конце концов вовсе замолчит…

В декабрьскую морозную ночь замерз. Выпил крепко, пошел купить еще,  а возвращаясь, не дошел до дома.  

Я поздно вернулся,  опыт был трудный и неудачный. Почти у ворот наткнулся на твердое тело. Записи его искал, но кроме нескольких отрывков, не нашел ничего.

Вы этого достойны!..

Что характерно для так называемого «авангардного» искусства — оно не просто обращается к зрителю — бросается на него, зазывает, угрожает, эпатирует, сбивает с ног, валит с катушек — и кричит, мерзким голосом вопит, снимая штаны — вот я какой!

А если еще двигается, крутится, светит, блестит, звенит, то значит самое прекрасное, что быть может — яркая безделушка, огненная вода для дикарей…
Еще хуже — обращается к зрителю с идиотскими предложениями, планами, лозунгами, предостережениями, что мол опасно, жарко, холодно…  Или что-то безумно глубокомысленное изрекается…
Цирк. И не скрывает, что завтра другое, послезавтра третье — и не естественно меняется в силу внутренней логики, а где-то раздался клич, новый голосишко прорезался, новое требование поступило или мода изменилась…

И миллионы смотрят, ошеломленно крутят головами… искусствоведы, кормящиеся здесь, глубокомысленно кивают…

Мир глупеет на глазах. Всегда был глуп, но сейчас подвергается умелой атаке хитрецов, обманщиков и гипнотизеров;  люди доверчивы, а сейчас просто рвутся обманутыми быть.
 Это так напоминает рекламу прокладок или удлинения ресниц на 400%, что может вызвать только смех, как вызывает смех победа не умеющего петь мальчика на иностранном сборище, где полно таких же продавщиц, что и у нас на пошлых смешилках Регины Д.

Смешное рядом…

Вспомнил чудную фразу, которую слышал от начальника первого отдела Лудильщикова осенью 1973-го:
«Сумасшедшие бывают разные, кто за советскую власть, а кто и против…»
В то время моего сотрудника судили «за литературу», а потом отправили в психушку подлечиться.

Поменьше дурака валяй!..

Когда не пишу, то рисую, когда не рисую, то пишу. Когда ни то ни другое, — фотографирую бумажки, траву, фигурки крохотные, сухие цветы… главное, чтобы с настроением композиция…
Иногда ничто не трогает, ползаю по интернету, валяю дурака…

Как-то набрел на дискуссию о жанрах, правильных рассказах и неправильных, круто закрученном сюжете…  И там фотографии: мужики в пиджаках и галстуках!  Так одетый мужчина — полудохлое существо. Про женщин упоминать не хочется. Я Таню Масликову любил, так они ее из телека выкинули,  при ней погоду никто не слушал, было на что посмотреть.  И это правильно она нам намекала, увлечение погодой где-то за тыщу верст от нас…  имперское сознание подпитывает.
А эти деятели совсем неглупо  рассуждали. Странно, ведь Каблуков плохой писатель, а так умно выражается…  Я несколько его страниц прочитал, убейте — плохой!.. И не стыдно умному человеку так плохо писать?..

Нет, всей компашке не стыдно, они как великие люди рассуждают. Что-то странное творится. Может, всегда так было, а я, занятый собой, не замечал?.. Если б я встретился с Каблуковым…  Случайно, конечно… в зоопарке, например.  Зоопарк освобождает, безгалстучная встреча.

Зачем, что за блажь – встретить Каблукова…   Сказать ему – «пишешь плохо?»  Неудобно… Он скажет, «а ты кто такой?»  А что я отвечу… — «никто, вот, кормлю зверей…»

И пойду, пойду подальше…
А если вдруг окликнет, не дай бог?..  Промолчу.

А может, скажу через плечо – «я перебежчик, я — другой…»

Руссо молодец!..

Видел как-то репродукцию картинки Руссо. Не люблю его, но с уважением отношусь. Там была красная крыша, помню, и очень, слишком красная… Такая не может быть!  Не мог Руссо так промахнуться…

И вот была радость, когда увидел подлинник на выставке Москва-Париж: та же крыша, но цвет – какой быть может! 

Дед Борсук, доктор множества наук…

Мне не раз говорили: «Вы вроде художник ничего (попробуйте на английский перевести!) но дед Борсук лучше».
Я соглашаюсь, лучше Борсука не могу стать.
Не скажу, что приятно, но все-таки лучше, когда сравнивают меня со мной, чем с другими.

Оснований маловато…

Следующее лето обязательно наступит.

Мы в это верим, так до сих пор было.

Нет оснований сомневаться, взойдет ли завтра солнце. Хотя безусловных доказательств нет.
Вера в нековарство, незлонамеренность природы, жизни… куда интересней и теплей, чем любая религия, вера в чудеса.

 С чего такое?..

Бывают времена, когда десять гениев в одном городе,  какой-нибудь папа их опекает или герцог, а они между собой еще собачатся, в свободное от работы время… Ты это, мол, доделать не сумел! А ты — это!..
Но все равно — друг друга из виду не упускают, ревниво следят, а это важно.

 Союз гениев? Или хотя бы мыслящих образованных людей, ведь от них все зависит, а не от своры, что гавкает сверху и снизу…

А потом возникают другие времена, кругом толпа, свободно разбушевалась…   Кто-то малую малость совершит, чуть выше средней головы, и тут же ор – «гений суперкультовый!»

С чего бы это…

Особо опасны…

Дети не интересны мне,  любопытны пожилые простаки,  люди, сохранившие искреннее восприятие.  В каждую эпоху о них писали, иногда смеялись, иногда с интересом. На этих людей надежда.  Для любого насильственного порядка они опасней протестующих.

 Классификация плохих  натюрмортов…
«Полка» — это когда вещи стоят как на полке, в магазине или дома, — напоказ, не думая друг о друге, кичась своей ценностью, красотой или налетом древности.
«Автобус» — когда стоят, чтобы заполнить пустое место на картинке.
«Куча» — когда сгрудились, чтобы скрыть многословием и плотностью упаковки дефекты общей архитектуры
«Лобовые» — когда детали, иногда вполне симпатичные, бьют в лоб зрителю, и все немыслимо перпендикулярно. Или даже симметрично!
«Евгений» — по имени одного художника, который выстраивает десять планов и все строго горизонтальные, повторяя раму с унылым постоянством.
«Солдатик» — когда все жестко и нарочито выстроено, слишком жестко!
«Старое тело» — когда, наоборот, болтается свободно, для каждой вещи «люфт»: чуть вправо, чуть влево — пожалуйста!.. Нет обязательности.
«Гуливеры и лилипуты» — когда размеры и формы вещей несовместны.
«Ромэн» — куча цветов, все несогласованны, грубы, тупы, плоски, назойливы…
Ну, и, конечно, когда нет «единого света», единой тени, когда все разваливается на части, уберите с глаз долой!.. Если просто — плохо,  слов не надо, автор, закрой лицо и скройся от посторонних глаз.
Но вот что интересно… почти все сказанное возможно! –  и изощренная игра с источниками света, и мнимая свобода, и заигрывание с жесткостью, и люфт, и дрип и даже лишние предметы…  

Если сделано хорошо. Сильно, честно, со свежим взглядом.  Тогда вся несовместность на пользу выразительности идет.  

Будьте снисходительны…

Лучше изо всех сил удерживать себя от грубых слов, нанесения словесных обид людям, какие бы они ни были — глупые, гадкие, ничтожные, прохвосты у власти, мошенники при денежных мешках, торговцы псевдокультурой и прочие… Почему?

Вовсе не из «любви к ближнему»,  бесконечное фарисейство в этих словах.
Вполне хватает тех обид и оскорблений, которые Вы наносите тем, что и как рисуете, пишете, сочиняете, как общаетесь со зверями,  и вообще, всем образом жизни и поступками. Подумайте о том, как Вы оскорбляете самим существованием своим, если любите не то, что вокруг вас любят, а ненавидите то, что уважают и ценят… Так что лучше смирить себя и не выявлять своей сущности преждевременно. Не спешите, Вас все равно разоблачат, выведут на чистую воду, припрут к стенке…

Поэтому молчите… и тихо делайте то, что считаете нужным, полезным, благородным, интересным…  Если будете об этом кричать, то не успеете,  а это обидно. Кроме того… видел немало молодых людей, которые сначала задорно обличали, ругали,  не скрывали своего презрения к окружающим… а потом  быстро стихали и  начинали делать то, за что их хвалили, награждали грамотами и медальками, совали денежку в карман…  

И те, кто сует в карманы, раздает подачки, они считают, что командуют, руководят процессами, ориентируют в правильном направлении… Для них самое страшное — вовсе не кричащие на каждом углу, а те, кто спокойно и настойчиво, не замечая ихней камарильи, продолжают делать то, что считают нужным, полезным, интересным, благородным…

Для себя…

Выставка для того, чтобы построить из сообщества картин новое пространство, рангом повыше, во всяком случае, попытаться.   Она позволяет заметить в работах перспективу… если она есть. Чужие стены, на которых старые знакомые… могут многое сказать, если вечерами неприметно, тихо,  по пустому залу  бродить, узнавая – и не узнавая…

Особо опасны…

Парадокс реальности в том, что все лучшее на земле создано свободным творчеством, и ничто не находится в таком загоне, пренебрежении, под давлением, угрозой и даже преследуется.

И это по-своему понятно — для жизненной рутины творчество слишком сильное лекарство, оно необходимо в микродозах, чтобы превращаться в массовую рутину технологии и практики. Творческие люди опасны для любой власти. И нужны!..
Хочется – не хочется, там, у кормящего кормила, им неподвластно творчество. Для него нет границ, стран и наций, оно не погибнет, пока живы люди.

 Все мы звери…

Животные не машины рефлексов, как это втолковывали нам полвека тому назад, под влиянием работ Павлова и других физиологов. За многие годы я видел столько примеров — самоотверженности, бесстрашия, искренней дружбы, что сомневаюсь в простых ответах. Мимика, а особенно выражение глаз у собак и кошек читается также легко и однозначно, как мимика человека. Часто от меня не ждут ничего, кроме общения. Технические решения, которые предлагают кошки для своих целей, например, при открывании дверей, поражают остроумием, например, использование рычагов, простых устройств для увеличения силы, высоты прыжка… Провинившаяся кошка приходит и просит прощения — приносит хозяйке игрушку… Кошка, у которой погиб под машиной братец, годами помнит об этом, уходит от хозяина, меняет свою жизнь…
В повести «Перебежчик» я описал свою дуэль с котом, который обидел моего друга. Я не использовал своего врожденного преимущества. Кот оказался быстрей, получилась ничья, мы разошлись, уважая друг друга. Это повлияло на дальнейшие отношения во всем нашем прайде.
Люди ничего не хотят понимать. Тупая жестокая борьба со многими животными, например, с крысами, муравьями, тараканами, я уж не говорю о крупных зверях, только увеличивает пропасть между нами, и мы оказываемся без поддержки. Тонкий слой жизни в несколько километров, а под всеми нами тысячи километров неизвестности…

 Алиса…

Беда наша не в том, что имеем два действующих начала — звериное и человеческое, а в том, что лучшее звериное, то, на что ушли миллионы лет эволюции, растеряли в один миг, разрушили, забыли. А в человеческом начале, наряду с высоким, интересным, столько оказалось грязи, мерзости, препятствующей жить даже по звериным законам, которые суровы, но обеспечивали и выживание и развитие.
Пример замечательной животной жизни для меня кошка Алиса, которая не пройдет мимо ни одного брошенного котенка, — успокоит, отведет туда, где безопасно и есть еда. А если увидит, что кошка-мать забывает про своих котят, тут же, спокойно, дружелюбно — придет, сядет рядом, будет сторожить и защищать… И постепенно вытеснит плохую мать. За много лет я видел это неоднократно. Кошки уважают и боятся Алису, коты обожают ее. Когда у нее появляются свои котята, она тут же объединяется с другими матерями,  устраивает «общую службу», и ни один котенок не остается без постоянного присмотра.

Начало и конец…

Окна на втором этаже, где я жил с родителями, когда вернулись из эвакуации…

Странное чувство, когда смотрю на них. Возвращаться не хочется, да и некуда, понимаю… но осознаю, что здесь начавшись, цикл жизни здесь и заканчивается.

Об этом много можно писать, но смысла нет, и желания тоже. Просто иногда смотрю. Удивляюсь?  Нет. Ясное спокойное понимание.

Даже самая наполненная жизнь кажется бессмысленной, если одновременно видишь начало и конец.

Началось во сне…

Вроде, был у меня рассказец такой…  Во сне долго искал.

Проснулся, лежал, вспоминал… Не было рассказика! Нет, был!  Не помню, о чем, но был там зонтик под дождем — со сломанной спицей. Встал, пошел на балкон  — на табуретке лежит, откуда взялся… не помню…  Не складывается, птица со сломанным крылом. Потом Вова, сосед, стукнул в дверь – пойдем, говорит, — покажу!

Я пошел, ведь недалеко. Открывает чулан. Ведро эмалированное из темноты глядит…  Зачем мусор прячешь?..

— Дурак, не мусор, а бомба — всем конец, стукну по крышке, земля в пыль!..
Видит, не верю, закрыл чулан, иди, говорит — я сам!
Назавтра исчез. Через месяц искать начали, сломали дверь, Вовы нет. А я думал, труп…

И ведра нет…

Потом начали взрываться бомбы, то здесь, то там…

Как-то ночью стук, я к двери — Вова стоит, в руке ведро.

— Вот, вернулся, — говорит, мусор вынести забыл. Там еще холодней, тоска, я без сил…

— На том свете, что ли?..

—  Я вас проверял.

А что проверял, не говорит.
Утром проснулся, вспомнил, пошел к его двери, стукнул. Он открыл:

 — Чего приперся в такую рань?..

—  Ты уезжал?

— Куда, проспись!..

— А бомба?

— Какая бомба, совсем не умеешь пить!
Я постоял, пошел к себе, сел за стол, написал — «Последний дом». Начал с зонтика. А он тут при чем? Выкинул, легче стало.

А дальше просто, всю повесть за несколько дней написал.

Скурвиться несложно…

Среди так называемого художнического  «наива» есть точно такие же, как среди всех, циники и надуватели, которые свою неумелость не просто культивируют, но еще и оценивают высоко в бумажках. Иногда дело начинается с высокого полета, а кончается обычной лужей.  Старик Генералич был хорош, а вся эта кодла родственников… что говорить…

Хорошо бы вовремя останавливаться, не ляпать картинки – сотнями, не лить стихи — ведрами, не засыпать в корм читателю анекдоты — мешками…

Да кто же остановит, если не сам себя?..

Цена веса…

Вопрос режущий и колющий, по науке называется «психологический вес пятен». Содержание изображений — бред, придуманный бездарными критиками.  А вот этот «вес» — он вязко, сложно, но неразрывно связан с состоянием художника, и чем автор уязвимей, без опоры и надежды стоит, чем ему страшней жить — тем тоньше начинает чувствовать этот проклятый вес пятен, их отношения, борьбу, тайный разговор…

Апология Перебежчика…

Когда от Вас, как представителя вида Homo, не ждут ничего хорошего все прочие живые существа, уверены в обмане, подвохе и любой гадости…

То не возникает ли усталость, разочарование, подавленность — и, в конце концов, нежелание оставаться в этом обличии, неловкость и стыд за свою видовую принадлежность?..

Смешное дело…

В попытках понять собственную жизнь, первое, что делается — выстраиваются аксиомы, которые не обсуждаются.

С вопроса начинается…

Серьезные цели и задачи в искусстве начинаются там, где чувство и ум уже не дотягиваются в полной мере. Толчок от непонимания. Исследование, выяснение… Утончение восприятия, саморазвитие…

Я о том, что можно назвать искусством состояний. В которых живем, плывем…

Это серьезно.

Идейки и придумки авангарда кажутся ужимками, современное искусство предлагает нам скушать банан, а нам — тяжко, дышать нечем…

Немного смешного…

Среди фотографов встречаются забавные личности — видят изображение в желтых тонах, например, и говорят – «установите поточней по белому».

Спросили – отвечаю…

Меня спросили, что вы хотите сказать этими изображениями, смешивая воедино живопись, графику, реальность и всякие фигурки…

То, что хочу сказать — говорю словами. Почему-то многие это считают прозой.  Это не проза, а выраженные значками мысли. Искусство не мысли, оно свободное скольжение по ассоциациям. Трудно понять тому,  кто во всем философский смысл ищет. Его там нет, а только толчок для чувств и  размышлений.   Даже наука не делается «смысловиками». Возьмите Шредингера. Или моего шефа М.В.Волькенштейна, который прыгнул из физики идеального газа в структуру полимеров,  из этой свободной ассоциации родилась целая наука, за которую американец Флори через тридцать лет получил Нобелевскую премию,  писал, что обязан Волькенштейну, а тот уже был далеко, закопался в биологию…

Творчество стоит не на уме, а на свободных ассоциациях. И выше этого только те единицы, которые, как совершенные идиоты, умеют задавать примитивные вопросы, например, почему падает яблоко на землю, тяжело и быстро…

Жаль только жить…

Достичь своего предела в любом занятии, и особенно в искусстве, мешает инстинкт самосохранения, и когда он в обществе, в людях чуть слабей обычного уровня, тогда и начинает получаться что-то заметное и особенное.  Оттого, наверное, во времена неравновесия искусство пробуждается.

Если так, то нас ждет невиданный подъем.

«Жаль только жить в эту пору прекрасную…» (проблема в запятой…)

 Ни туда, ни сюда…

Многие ученые сейчас пишут прозу и стихи. Тут два направления проявляются — туда же и от противного. Туда же, когда научник напихивает тексты умными мыслями, и думает, как бы еще поумней да покруче сказануть. От противного, когда озабочен тем, чтоб сказануть как можно художественней да образней, наподобие известного поэта  N. или прозаика K. Меня, к счастью, как пинг-понговый мячик отбросило от обеих сторон:  из науки только что убежал, по внутреннему складу оказался не способен к ней, все сам хотел делать,  логике не доверял, очкарику этому Спинозе.  С другой стороны,  метафорам не доверяю, сравнения вздор, вероятность непопадания слишком велика. Если уверен, что вот так, то и говори – так!…  море пахнет морем, ну, может, гнилыми водорослями, но не арбузом. Кому-то нравится арбуз, а я не верю.

Нет базару!..

Есть такое человеческое свойство, с которым плохо выживают — тонкость душевной организации. Когда ее нет у писателя, поэта, художника, он намеренно или непроизвольно усиливает голос, чтобы в нашем базаре всех перекричать, иначе ведь не услышат…

Кому-то удается, кому-то нет… неважно, потому что это конец,  часто неслышный и невидимый никому, или много лет невидимый, но все равно – конец и творчеству, и личности.

Плоские ступеньки…

Применение принципа Торричелли к общественному мнению — оно не терпит пустоты.  Так что в любое безвременье и бескультурье — все та же лестница с обязательными ступеньками —  «наши гении»,  «наши таланты»…

Бывало, но редко…

Раньше  говорили, —  «не спеши себя хвалить, пусть люди тебя похвалят».

Теперь говорят, — «не забудь себя похвалить, тогда поверят, что достоин».

Но и раньше бывали случаи. Один знакомый так сделал диссертацию. Каждое утро внушал руководителю, что закончена работа. И представьте, преуспел. Я изумлен был, ни одной статьи…

Коммивояжерский талант.  Тогда, в 60-ые, это редкость была.

На всю катушку…

Чужая точка зрения — дурдом. Например, говорят – «берегите глаза, зачем с экрана читаете?..»

А для чего глаза? К тому же, книги читать куда вредней.
Или говорят – «куда Вы летите, нужно сердце беречь…»

Или еще – «нельзя мало спать, надо много…»

Или – «вам бы не вредно печень почистить…»

 С ума сошли, с этими «чистками», жрать поменьше надо…  

Дурдом какой-то!.. Непонятно, для чего все это беречь?  Что-то одно споткнется, а всему остальному — из-за этого пропадать?.. Как можно добро, вполне работающее, в землю бросить, чтобы гнило?  Или сжечь?..
Совсем дурдом. Насколько разумней и понятней — всё использовать до полной непригодности!
И даже приятней.

Вредность добра…

Если по прошествии времени взять всю совокупность последствий так называемых «добрых дел», то печальная картинка получается.
Но если совсем бездействовать, перестаешь себя уважать.

А если действуешь, перестаешь уважать порядок вещей в мире.

Что из этого следует? Не знаю.

Ничего не придумал лучше чем – делать только, если уж никак не можешь отказаться.

А потом, не оглядываясь, уходить и забывать.

Оглядываться безнадежно…

Возврат к старым увлечениям с новым опытом ни к чему хорошему не приводит, только некоторая сглаженность возникает, отталкивание крайностей.

В результате, то, что было резче, свежей — становится культурней, скучноватей…

 Пластилиновая голова…

Один знакомый.  Я лепил его голову из пластилина. Не долепил, он уехал. Голова уже лет двадцать стоит на полке.  Пылится,  а больше ничего с ней не делается. Также, как с оригиналом.  Много пыли, песок на зубах — Димона…

— Ну, как ты там, в Богом забытой России?..
 — А как ты — на окраине Димоны?..  Спокойней стало, легче, лучше?.. Или все также — читаем Бердяева  о свободе?..

Где драма?..

Вчера думал, почему при виде красивейших натюрмортов — тряпочки белоснежные, цветы — только что сорванные, с капельками росы на листочках… фрукты без червоточинки… или красиво исчерчено-исцарапано якобы под старину, или …

В общем — тошнит от этого всего.

Техника у них, этих украшателей обывателя — класс, и мягкий угасающий свет… с моря, обязательно с моря… или освещение супер!- осветитель, отражатель, сменный объектив, не меньше десятка мега-пикселей…

Но зачем, если все равно противно…
Для искусства симпатичный тупичок, отстой.

Имеет смысл заниматься вещами бесконечными…
 Хочется снимать обычные, потерпевшие за жизнь вещи, и чтобы никаких красот — никаких, или просто отживший свое мусор… И чтобы драма, потому что жизнь вещей тоже драма, и когда связана с нашей, и когда оторвана, — забыты, заброшены… и никакого романтического флёра…

Дело, конечно, в эстетике, а не в технике. В отношении к собственной жизни, без этого искусство повисает в воздухе.

Прав старый «зк»…

Я уже понял, в какое время меня занесло. Осталось только защищать нескольких живых существ, которым без меня трудней жить, или вообще невозможно.

Когда-то, в начале наших «перестроек», я спорил с Василием Александровичем, просидевшим много лет в сталинских лагерях. Он уже тогда удивительным чутьем ухватил, куда идет дело, и говорит мне – «какая разница, откуда этот ужас идет…»

Я не мог понять, ведь больше не сажают, я говорил.  

Он усмехался, «превратить человека в нечеловека… не обязательно стрелять-сажать…»

Его давно нет в живых. Он оказался прав.

То, что надоедает…

В жизни есть дела, вроде нужные и неизбежные, но которые со временем смертельно надоедают. Наверное, многие с ними смиряются, или находят удовольствие в них, или делают механически. Но некоторые, видимо, с пробелом в детском воспитании, а может еще почему-то… не смиряются.

Я назову несколько таких занятий.

Надоедает спать: ложиться и заниматься этим, хотя раньше отчаянно любил — лежать в забытьи. Очень тяжело стало.
Второе дело — одеваться в зимние дни, чтобы идти на улицу. Потом приходить — и раздеваться. Скучное долгое дело, иногда даже тяжелое.
Мыться?!.   Необходимо,  чтобы домашние узнавали по запаху своего, а как же!  Заниматься своей стерильностью?.. — щас!..    Еще до войны моя тетка, красавица и старая дева, после случайного прикосновения к мужчине бежала тут же домой, отмываться. От чистоты заболела, долго лечилась, замуж не вышла.
Я бы мог продолжать, но не хочется испытывать терпение людей.

Редко, но бывает…

Бывает, читаешь прозу, — и честная, и мысли симпатичные, и написана неплохо…

И все равно — жуешь слова.
Очень редко, но бывает – ни букв, ни текста, а сразу – голоса, картины, люди… и бросаешься участвовать, а как же…
Потом очнешься…

Но долго-долго…  вспомнишь, вздохнешь…

Про Мастера…

Вещь эту не люблю, она слишком эффектно-театральная, я ей не верю. Вся эта история с чертом мне не нравится, от большого страха написана.
Но отдаю должное умелости Булгакова.
Хорошую литературу читать трудно, больно, пусть написана просто, потому что она задевает, ранит,  повреждает кожу, также как хорошие стихи, а если гладит, успокаивает и утешает… то мне не нужно, ко мне пусть кошка ластится,  мне это приятней, чем что-то успокаивающее читать.

 Белый карлик…

Человек пишет, рисует, показывает картинки, печатает прозу до тех пор, пока сделанное сравнительно свободно отходит от него, отслаивается, отчуждается. Потом приходит время, когда остается только совсем свое, процесс отчуждения закончен. Тогда говорят — писатель исписался, живопись пошла на спад…
В эти слова вкладывается пренебрежение, почти обязательно, или сожаление. И это — источник неприязненного отношения творящего к «публике». Ты, мол, им нужен пока подбрасываешь интеллектуальные и чувственные переживания своими «продуктами горения». Потом ты никто.
Обида надуманная, автор и должен оставаться для читателя-зрителя никем, частным лицом, закрытым для посягательств на личное. Сейчас же популярно потрошение трупов.
Вопрос в том, с чем писатель остался, насколько он разрушен процессом отторжения, то есть, своим творчеством. А то, что это разрушительный процесс,  не сомневаюсь. Если осталось у писаки цельное неотторжимое ядро, то он, сделав что мог, может быть спокоен.

Про автора и время…

Если в детстве ребенок «вне истории» по естественным причинам, то человек в старости, вроде бы обладая более широким кругозором, имея  возможность лучше понять общую картину, выброшен за пределы «исторического»,  не нужен обществу, со своим пониманием. Со стариками всегда одинаково поступали — племя уходило, их оставляли умирать. Общество раздражают любые упоминания о связи времен: для  новых людей и время  новое, а связи с прошлым — в области музейно-исторической, а не в реальном времени. Связи только мешают. А вспоминают, когда все связи потеряны, возврат невозможен. Тогда разыгрываются сентименты, льются крокодиловы слезы…
Что касается меня…  Я сам себе устроил несколько резких поворотов, они вышибали меня из среды, к которой должен был принадлежать.  Не принадлежу ни к научной среде, ни к художественной, ни к литературной,   характер всегда мешал кому-то принадлежать… Оттого, наверное, легко возвращаюсь в среду детства или другого периода жизни, то есть, к себе.  Ничего особого,  многим стареющим присуще.  Одиночество — естественное состояние, правда, усугублять не нужно… но ничего страшного не вижу.

Рисовано «мышкой»

 Иногда удобно, тут же на полях текста что-то изобразить. Привыкнуть к мыши легко. Разумеется, точных линий проводить не стоит пытаться, но пятнами и толстым «пером»… отчего же нет?  Не люблю пижонства художников по отношению к компьютеру – «не настоящее…»  А офорт, в котором десять слоев техники плюс химия — настоящий?

Старые мастера понимали  — рисовать можно на чем угодно,  чем угодно. Точками, штрихами, пятнами…  

Никого не слушай…

Писать маслом как акварелью, а акварелью как маслом — манеры не из лучших. Тёрнер мог, но то, что позволено Юпитеру…

Впрочем…   Своим котам всегда говорю – «кушай, кушай, никого не слушай…»

Такая присказка у нас.

Спешим…

Темно-коричневая наждачная бумага, по ней цветными карандашами рисовал.
Идея писать на «шкурке» не моя, а хорошего художника Аветисяна, мне рассказали.

Карандаши стираются моментально, зато слабенькая техника выигрывает — интенсивный цвет.
А я по темному наждаку пробовал — мелом,  пастельными мелками…

Еще по просмоленному картону, вроде толи,  писал чистым скипидаром.  Оказалось, под действием скипидара из основы выделяется желтовато-коричневый пигмент, который на темном фоне высвечивает то, что художнику хочется увидеть.
Неслучайное желание — высвечивать из темноты.  Чувствуешь себя создателем мира. Так писали старые мастера, свинцовыми белилами. Но они не спешили, масло неделями сохло, а то и месяцами. А  нам бы полегче, побыстрей…

Проявляется – само…

В начале 90-х останавливался в Таллинне на проспекте Маркса, оттуда шли к берегу залива. Там сосны, песок, туман над водой. С натуры не рисовал, потом, когда возвращался — впечатления. Ряды впечатлений.

В первом ряду то, что само возникает перед глазами. Например… пуговица на пальто, которое оставил в лаборатории в Ленинграде в 1966 году. Деревянная палочка с двумя глазами.

Уезжая, оставлял вещи, зверей, людей…  

Искусство — про все оставленное.

Повторяется – всё…

Когда  был молодой, злился на других и особенно на себя, если повторялся. Память позволяла просматривать время до самых малых лет. 

Сам себя изводил неприятием повторов.

Теперь вижу общим взглядом, нового почти нигде нет, только иногда новое восприятие старого.  Так что все время в кругу собственных интересов и пристрастий, а трудности…  в выразительности, цельности и лаконичности своего круга тем.

У Блока – «ночь, улица, фонарь…»
Это мне близко было с самого начала.  Но я не городской человек, мои темы:
Дорога, дерево, забор…

Пустота ума…

Рассказ про цветок, который вдруг вырос, а потом исчез.

Перевели на английский.

Прочитал один умный англичанин, и спросил:
-А что, собственно, произошло?
Я не сумел объяснить. Рос, рос цветок, а потом… не вырос больше.

-Зачем писать рассказы, в которых ничего не происходит?

Про Остров…

Не нравится мне, по каким законам устроена жизнь на Земле, и как хозяйничают люди, убивая все живое,  и себя.

Не умею подчиняться неизбежности.
Я бы сбежал, да некуда — другой жизни нет.

Хорошо, что многих мерзостей не застану.

Иду по улице, вижу признаки будущих перемен,  думаю:

— Улизну!  Исчезну, и все дела…
 Где тот  Остров, на котором несколько любимых людей, зверей — и тепло, постоянное тепло…

Такого в природе нет, остается временное пристанище строить самому.

Не боись…

Никогда не узнаем, что было,  что не было в человеке. Работает, и постепенно накапливается сумма хороших работ она все определяет. А что внутри осталось, с нами  умрет. Некоторые считают себя профи,  всё жмутся к стеночке,  пишут серенькие вещички, зато как надо, правильно!.. полные при этом высокомерия — я-то умею!

Может, и умеешь, но полон робости, и пишешь серо.  Закопают, и останется набор скучных картинок, друзья скажут — а ведь был талант, дар…  

Где он, был да сгнил! Мне больше по душе тот, кто прыгает выше себя,  оставляет при этом нечто интересное, пусть случайно получилось…

Так прыгун в длину вдруг прыгнул на девять метров, а повторить десять лет не может. Ну и что, если не может, тот прыжок все равно —  его!  Смотришь,  потом еще один, и еще.

Стоит постоянно стремиться прыгнуть выше своего умения, потому что есть и случай,  и удача… и что-то неопределимое, что выше профессии, зависит только от нашего человеческого лица. Уткнулся ли ты в стенку своего мастерства — или рванул безоглядно. Пусть потом разоблачают, успех отменить нельзя. А о «разоблачении» говаривал даже гениальный Пикассо.

Каждый, кто хоть немного авантюрист, ждет разоблачения…

Не оглядывайся, не боись!..

Мнение…

Открыл текст букеровского номинанта, читаю:
(А): — Ты звони…
(Б): — А ты там же?
(А): — Нет
(Б): — А как же…
(А): — Звони домой.
И ТАК ДАЛЕЕ на полстраницы.
Стоят на лестнице, мэкают и кхекают.

Смешное дело…

Один может взять за основу свой дневник и писать так…  никто не докопается, что о себе пишет.  Другой возьмет в качестве героя обезьяну или кота, и сразу видно, что о себе, о себе…

Свои пределы…

Понимаю Кандинского в его «переходный» к абстрактной живописи период.
Сам дохожу примерно до такого обобщения, и тут же — нет, нет!..
Как говорил Пикассо:

— Где же здесь драма?..

Дураком постою… (про  Л.Рубинштейна)

«1.
Итак, я здесь!
2.
И вот…
3.
И вот я здесь…
4.
(Откуда ты? Тебя уже не ждали…)
5.
И вот…
6.
И вот я здесь! Как можно описать те чувства…»

Ага, никак не можно…
Смотрю через много лет. По-прежнему думаю – хоть тысячу раз щеки надувай…  И хорошо бы, если бы обдуривал сознательно, весельчак и ловкач… Хуже, если серьезен.  А он, похоже, серьезен — верит, что новое слово сказал.
 Погоня за новизной оборачивается нищетой содержания,  сколько умных слов ни выливай.

Главные моменты…

Они не повторяются, особые места.

В счастливые времена собирается в одном теплом укромном месте самое родное, и тогда могут получиться — картины, книги, отношения особые…

Не просто место – свой угол.
Когда все рядом — лежанка, подушка, печатная машинка… тут же мольберт…

Темновато, тепло — и тихо-тихо…
Потом кажется,  отчего бы не собрать все снова — и комната найдется,  картинки повесишь, даже ту подушку найдешь… и плед старый, и кот придет, мяукнет почти беззвучно, пристроится в ногах…
Нет, не придет.  И не соберется всё вот так, как было, чтобы слилось, спелось,  как когда-то получилось…

Другое?  Оно и есть другое, хотя, может, неплохое…

Пишите с грязцой!..

Тягу к темноватым, грязноватым, нечетким, неясным, подпорченным, частично истребленным изображениям трудно объяснить. Наверное, дело в особой атмосфере таких вещей, которую художник улавливает или придумывает. Вообще, изображение, выплывающее из темноты, из мрака, особую притягательность имеет.

Молчи — и рисуй!..

Человек мира объективного верит, что стоит нажать на кнопочку, как выскочит оттуда электричество, от него загорится лампочка… после лета наступит осень…

Как ему поверить, что кто-то, совсем другой,  также точно знает, какое ему  и где  поставить пятно на бумаге или холсте?..  И в то, что это знание настолько же точное, хотя его невозможно доказать, и отсюда, наверное, приступы неистовства художника, который не может словесно убедить в своей правоте, ну, никак, никак… И каждый невежда может, подойдя к картине, прогундосить  — «ничего особенного, холодновато, тепловато…»  Ничего нельзя доказать!

Когда пишешь картину быстро, — берешь цвет с палитры не глядя, и часто не знаешь что на кончике кисти, откуда уверенность?  На каждое движение — мгновенное решение, оно не поддается объяснению.

И художнику лучше промолчать, и отойти, доказывать должны картины.

Каким упорством, мужеством и уверенностью в себе нужно обладать, чтобы настаивать на истинах, которые недоказуемы ничем, кроме конечного результата — своего воздействия на нас.  Которое в точных словах и  терминах — неизмеримо!

Мичурин нашелся…

Если был в моей жизни человек, мне противоположный, то это, наверное, К., сейчас он крупный кооператор, торгует произведениями искусства, устраивает выставки, издает книги.

— Тебя издать? — нет, нет! — он смеется,  деловой человек. Понимает, как сокрушительно прогорит.
 Когда мы познакомились, он был очарован картинками, покупал для себя.  Потом понял, что для коллекции достаточно , а продать…  «Тебя не продашь», говорит.
Как-то спрашивает меня, что бы ты хотел в живописи? а в прозе?  Ну, каковы твои намерения, желания, цели?
Я не знал, что сказать…

Мои  желания никогда не совпадали с делами, а с результатами и подавно.

Но я подумал, напрягся изо всех сил, и выдал:
— В живописи  хотел бы скрестить Рембрандта и Сезанна. А в прозе… Платонова и Вильяма Сарояна.
Он много читал, смотрел, и не дурак — захохотал.
Мы шли мимо заборов бесконечных к электричке, темным зимним вечером.

— Ну, ну, — он говорит, — интересно, что у тебя получится…

С того вечера двадцать лет прошло.

Конечно, ничего такого, а что-то совсем другое.

Недавно встретились, он вспомнил о том разговоре.  Но не смеется.
— Знаешь, и у меня не получилось, хотя гораздо проще были задачи,  реальней…  Кстати, а что ты имел в виду тогда?..  Платонов понятно, а Сароян?..
— Проза, которую вдыхаешь как воздух, не ощущая, что дышишь…
— И Платонов в компании с ним? Ну, ты, братец, даешь…

Полвека понадобилось…

«Метафора — употребление слов и выражений в переносном смысле, на основе аналогии, сходства, сравнения».
Всю жизнь хотел узнать, что за зверь метафора, руки не доходили. Наконец прочитал. Оказывается, я не против их.

За сходство я,  но это «высший пилотаж»  —  чтобы  с небанальной точностью подмечено было…

Про аналогии сказать нечего.  Про ассоциации,  — очень уважаю…

А вот к сравнениям отношусь недоверчиво,  если знаешь, лучше не говори – «как». Прямо скажи – так!

Но вообще-то… без этих метафор вполне можно прожить… не считая ассоциаций, конечно.

Трудно объяснить…

Чтобы избежать деталей, берется кисть потолще. Самое удивительное: при разглядывании фрагментов живописи больших мастеров, видишь детали, которые, судя по размерам щетины, просто не могли получиться.
С кистью нужно договариваться, говорят.

Давно было…

Я уже пару лет рисовал, когда появилась возможность показать картинки настоящему художнику. К нам пришел в гости Михаил Рогинский, он был знаком с моей прежней женой, художницей А.Романовой.  Он  был одним из лучших среди непризнанных у нас, бунтарей. Я показывал ему, он отложил несколько картинок,  и говорит:
— Надо рисовать…
Я и так рисовал днями и ночами, но эти слова мне были тогда нужны.
Есть точки в жизни, когда самого упрямого и несговорчивого нужно поддержать.  Миша вовремя сказал мне важные слова. Потом я слушал только одного человека,  художника Женю Измайлова. А потом вообще перестал кого-либо слушать.
Что получилось?
Как говаривал безымянный герой из повести «Последний дом» 

«Что случилось, то и получилось».

Трагедии  — и «трагедии».

Аркадий, один из героев моего романа,  реальный человек, недавно умерший. Талантливый физик, до войны работал у Вавилова-физика, был арестован, несколько раз умирал, да не умер, освободился больным, разбитым человеком, непоправимо отставшим от науки. Много лет пробивался обратно в хороший Институт, пробился, наконец, но так и не сумел ничего сделать, в скорости выгнали на пенсию, доживал в полном одиночестве.
 И все-таки, любил жизнь, до 90 лет ездил в Сочи каждый год, ночевал под кустами, сидел у моря, слушал волны, не хотел умирать…

Это да, трагедия.

А когда мне говорят про мучения Высоцкого или Пастернака, обласканных, «многосемейных», окруженных всеобщим почитанием…  Ай-яй-яй, власть куда-то не пускала…  Не хватило им стадионов, тиражей, ликования толпы? Евтушенко всего этого хватало, и Аксенову досталось по полной программе, и что особенного вышло?  Средний результат.  Это блажь — массовый зритель, читатель, обман для самолюбия. Чем лучше творческая вещь,  тем меньше понимающего читателя-зрителя, откуда ему взяться? Никакой трагедии не вижу.

Тираж первых книг Ахматовой, Цветаевой – 2-3 сотни, но был резонанс, потому что была среда, пусть тонкий слой, но мог оценить. Слой исчезает,  художник/писатель в пустоте. Но если пишет — трагедии нет.  Трагедия, когда делать не можешь — не дают или не получается. А Высоцкий счастливый человек, играл в театре, пел на всю страну, о чем Вы?

Трагедия, если книга могла быть написана — и нет ее, превратилась в пыль и пепел, а кругом талдычат – «рукописи не горят…»   А если написана, трагедии нет.  Высоцкий небольшая, в сущности, фигура,  Платонову пришлось тяжелей, и все равно — трагедии не вижу – написал!  Счастливый человек, потому что такое написал.
Неплохо, конечно, если тебя читают. И всё.  У автора свой критерий — сделал все, что мог. И долг перед вещами, как перед живыми. У писателя — минимальный тираж, чтобы вещь не пропала. Тогда обязательно найдется человек, которому она нужна. И дело сделано.

Жалеть не буду…

Скоро не останется людей, которые, если что,  мне крикнут– «неправда, не так было!»

Мир опустел без них.

Теперь я мог бы переписать всю жизнь. Выдумать себе прошлое, каким хотел бы его видеть. В сущности, разница между реальностью, канувшей в прошлое, и вымыслом – ничтожная…

Только – зачем?

Как случилось, так и получилось.
А если очень захочется придумать чего не было – не случилось, не вышло, другим путем пошло?..

Картинку нарисую, рассказик напишу…

К О Н Е Ц

 

 

Об искусстве… (отрывки из прозы)

Году в 90-м…

Я пытался публиковать свои тексты, но делал это…  непрофессионально. Иногда ездил в Москву, приходил в редакции, спрашивал…   Мне улыбались, обещали,  разводили руками..  я уходил…   

Была хорошая редакторша,  в Новом мире, Наталья Михайловна :

— Что вы хотите,  Слава П. ходил ко мне 14 лет, даже устроился в соседний журнал редактором…  Не помогло…  уволился,  стал к нам как на работу приходить  — профессионально.  Зато теперь его все знают.
А мне за сорок было, заниматься этими хождениями  стыдно, и времени мало.  Начал издавать себя на принтере, крохотными тиражами, сам переплетал,  делал обложки… Любимое занятие было — рисовать обложки.  Некоторые сохранились…

………………………

Из встреч…
Меня студентом приютил один человек, я писал о нем в повести «Ант», он был настоящим филологом, то есть словами заворожен. Он мне говорил, что может написать все, что угодно, его легкости и свободе нет предела, и, действительно, я некоторые отрывки читал, он пушкинского племени был, по глубине и прозрачности, и легкости необычайной слог… Но он, подвыпив, а он часто тяжело напивался, говорил мне, что чем легче написать, тем меньше потребности этим заниматься, и в конце концов придет к тому, что вовсе замолчит, настолько противно с людьми общаться… Но не успел, в снежную морозную ночь замерз, выпил сильно, ушел еще добавить, а потом до дома не дошел метров сто. Я поздно вернулся, ночью, вернее, уже утром, опыт был особенный и неудачный, и почти у ворот наткнулся на твердое тело. А записи куда-то исчезли, да.

…………………………..

Люди всегда были…

Когда я учился медицине, в Тарту, полвека тому назад… психиатрию читал профессор Кару, по-русски, медведь, он веселый был человек и честный, известная величина. Больные его любили. Проходит по двору, там в луже больной сидит, пальцами воду загребает…

— Рыбку ловишь… ну-ну, — профессор говорит.

А потом случилось, схватили одного нашего професора, приехали ночью на скорой, сломали дверь и отвезли в психушку, привязали к кровати… Тот профессор не был болен, он против власти выступал. А было это не много не мало,  весной 1963 года, кому-нибудь расскажешь, не поверят, ведь оттепель, да?  Какая к черту оттепель, если очень надо посадить!
Утром приходит профессор психиатр Кару на обход, смотрит, его коллега привязанный к кровати лежит.

— Ты что здесь делаешь, — спрашивает, хотя все понял.

— Развязать, говорит, — и выпустить.

Хотя понимает, чем для него кончится. Он честный был врач,  клятву Гиппократа не забыл.
Недолго потом Кару служил психиатром, возраст предельный, тут же на пенсию отправили…  Говорили, счастливо отделался, потому что европейская известность…

И ушел он рыбку ловить, только настоящую, в реке, тогда там много рыбы водилось.

Я его видел, говорили… 

— Учитесь, — спрашивает, — ну-ну…
А потом я уехал, не знаю, что дальше было. Говорят, психиатрия стала другая,  даже люди из клиники Сербского, которые придумали для диссидентов «вяло текущую шизофрению», стали добрыми, раскаивались.

Но я не верю. Придет время, снова воспрянут, вспомнят своего Снежневского,  начнут орудовать, как тогда. 

Страна, где врачи сволочи, долго не продержится…

………………………

 Мигель («Предчувствие беды»)

…………………………………..
Чем дальше, тем менее случайной кажется его смерть. Он от себя устал, от мелких своих обманов, собственной слабости, неизбежной для каждого из нас… «Гений и злодейство?..» — совместимы, конечно, совместимы. Хотя бы потому, что одного масштаба явления, пусть с разным знаком. Если бы так было в жизни — только гений и злодейство… Заслуживающая восхищение борьба!.. Совсем другое ежедневно и ежечасно происходит в мире. Мелкая крысиная возня — и талант. Способности — и собственная слабость… По земле бродят люди с задатками, способностями, интересами, не совместимыми с жизнью, как говорят медики… деться им некуда, а жить своей, особенной жизнью — страшно. Они не нужны в сегодняшнем мире. Нужны услужливые исполнители, способные хамы, талантливые воры…
Кто он был, Мигель?..
Человек с подпорченным лицом, во власти страха, зависти, тщеславия… жажды быть «как все»?.. И одновременно — со странной непохожестью на других. Она его угнетала, когда он не писал картины, а когда писал, то обо всем забывал… Но вот беда, художник не может писать все время, в нем должна накапливаться субстанция, которую древние называли «живой силой»… потом сказали, ее нет, а я не верю.
Откуда же она берется, почему иссякает?.. Не знаю…

Но каждый раз, когда спрашиваю себя, вспоминаю его недоуменное — «почему меня не любят?..» Чем трудней вопрос, тем непонятней ответ.
Поэтому мы и стараемся задавать жизни самые простые вопросы — чтобы получать понятные ответы. А следующий вопрос — в меру предыдущего ответа… и так устанавливается слой жизни, в котором как рыба в воде… И можно спрятаться от противоречий и внутренней борьбы. И забыть, что именно они выталкивают на поверхность, заставляют прыгнуть выше головы… как Мигеля — писать картины искренне и просто, выкристаллизовывая из себя все лучшее.

Но судить легко, рассуждать еще легче. В рассуждениях всегда есть что-то противное, как в стороннем наблюдателе.
Он не так жил, как тебе хотелось?.. Жил, как умел. Но у него получилось! Есть картины, это главное — живы картины. Лучше, чем у меня, получилось, с моими правилами как жить.
Можно хвалить простые радости, блаженство любви, слияние с природой, с искусством… но тому, кто коснулся возможности создавать собственные образы из простого материала, доступного всем, будь то холст и краски, слова или звуки… бесполезно это говорить…
Ничто не противостоит в нашей жизни мерзости и подлости с такой силой и достоинством как творчество. Так тихо, спокойно и непоколебимо. И я — с недоверием к громким выкрикам, протестам… слова забываются…
Картины — остаются.

……………………………………….

Мне говаривал учитель про цвет — должен такой быть, чтоб невозможно было назвать имена пигментов. Такая степень обработки мне не по плечу, но все-таки цвет не купишь в магазине даже самых прекрасных красок и пигментов. Так меня учили люди, которые учились у Сезанна, их голос до меня дошел.
И еще. Неважно, с чего начинается, каким путем получено изображение, — через фотографию, натуру или рисунок трещин на потолке.

……………………………………..

  В отличие от науки, искусство оперирует большими неопределенностями, очень большими, и это, наверное, из ученых, лучше всего могут понять те, кто занимается современной логикой… или «теорией темных дыр»…

…………………………
Искусство бессмысленно, если оно не вкладывает хотя бы крупицу в дело самопознания и саморазвития автора, отсюда, наверное, самая большая вредность «творчества» на потребу (повторение, топтание на месте или циничное — «все равно схавают»).  Другое дело, вещь бывает не нужна большинству зрителей-читателей — не вовремя подоспела, или слишком уж в авторских тараканах запутана.  Но это беда обычная, и в утешение можно сказать,  что  всегда найдутся люди,  которым «в резонанс».  Их немного? А вы ищете поддержки, одобрения большинства?   Не знаю, как это делается… и зачем…  Всего лишь опрыскивание территории.  🙂 

……………………………………………………..
Какие темы в изо? — свет и тьма, их противостояние, напряженное равновесие, и где-то на границе их отношений — фигуры, вещи, растения, звери… Важно самому испытывать это напряжение, чтобы оно проходило через тебя, а «мастерство» — второстепенная сторона процесса. Не то ли самое, когда говорим о темах в прозе, в словах? В общем то же — жизнь и смерть, учитель и ученик, укорененность и врастание… Все остальное мелко. Наше время помешано на сексе, примитивном щекотании семенных пузырьков, а ведь даже облагороженная его форма — любовь, довольно эгоистическое и примитивное чувство, за исключением редких случаев самопожертвования и отдачи… Что важно… Когда другой человек, или зверь, чувство, воспоминание — становятся неотъемлемой частью вашей личности, внедряются в ее «структуру»: этого за всю жизнь очень немного, «сторожевых столбиков» памяти, которые всегда с нами, и обегаются лучом света(внимания) ежедневно, а может и ежесекундно, часто даже  вдали от нашего сознания.  Но именно они образуют личность,  обеспечивают ее целостность, их не вырвать и не заменить.  Те же самые «свет и тьма», которые в изо-искусстве образуют картину.
И здесь вопрос —  СТОИТ ли ЭТО выражать, для кого нужно. Если не нужно ДЛЯ СЕБЯ, то смысла нет, потому что все искусство в сущности — процесс внутренней работы по самопознанию, и поддержанию целостности личности.
Абсолютной точности не бывает — и не столько по причине фальши или слабости, но сильней из-за неизбежного непонимания себя. Отсюда главная задача искусства.  Слитность, срастание воедино садовника и цветка, о чем гениально сказал О.Е.М.  

И с другой стороны, об этом же точно сказал наш современник, один из них, в комментах к нобелевской речи Фолкнера — «ХЕРЬ».  Это и есть наше время, когда тебя не сажают, не увозят, все-таки редко пока что так бывает…  а просто то, что ты делаешь, называют — искренно! — этим емким и простым словом. Увозить и сажать — только пена на поверхности  мутной волны.   Время примитивных хамов в расцвете, и это еще не вершина, не предел, так что много любопытного нас(вас!) еще ожидает

………………………………………………….

Темы и молчание

Слабость литературы, она на поверхности — по сравнению с изо-искусством — излишняя привязанность к ТЕМАМ, к сюжетам.

Какие темы в изо? — свет и тьма, их противостояние, напряженное равновесие, и где-то на границе их — фигуры, вещи, растения, звери… Тут важно самому испытывать это напряжение, чтобы оно проходило через тебя, а рисовать, зарисовывать это вторично, а «мастерство» —  вообще дело второстепенное.   НО… Не то ли самое, когда говорим о темах в прозе, о словах?  В общем,  то же самое — жизнь и смерть, учитель и ученик, укорененность, врастание образов и впечатлений в нашу жизнь… Наше время помешано на сексе, а ведь даже облагороженная его форма — любовь, довольно эгоистическое и примитивное чувство, за исключением редких случаев самопожертвования,  самоотдачи…  Она  простая, и довольно примитивная форма того, что я называю укорененностью в жизни, когда человек, зверь, чувство, воспоминание — становятся неотъемлемой частью личности, и таких «вещей», вернее, событий за всю жизнь очень немного, сторожевых столбиков памяти, которые всегда с нами, и обегаются лучом света(внимания) ежедневно, а может и ежесекундно, где-то вдали от нашего сознания… Но именно они образуют личность и обеспечивают ее целостность, их не вырвать,  не заменить… Те же самые «свет и тьма», которые в изо-искусстве дают начало картине.  

И здесь вопрос — НУЖНО ли это выражать, словами или красками,  для кого нужно. Если не нужно ДЛЯ СЕБЯ, то смысла нет, потому что все искусство в сущности —  процесс  и результат внутренней работы по самопознанию,  поддержанию целостности личности.

………………

Обрывы, откосы… (1978-1980гг)

……………..
  В конце 70-хъ  я познакомился с Михаилом Рогинским, до его отъезда в Париж, показывал ему свои ранние работы. Он тогда писал обрывы, откосы, и старые вещи, которые там лежали, валялись, падали вниз… Настроение отъезда, который был тогда разрывом необратимым, так все чувствовали. Возможно, под влиянием его работ, я написал несколько темперных листов, тоже с обрывами, правда, никаких вещей, одни камни…

…………………………….

Сюжет, следование внешним причинно-следственным связям — пошлость прозы. Если уж говорить о содержании, то это ТЕМА.  И круг ассоциаций, окружающих тему. Оркестрирующих её.

Идеал прозы — Болеро Равеля.

Прямой толчок для развития темы, энергетический центр, —  это сильное впечатление.  Оно развязывает руки ассоциациям,  движению по ним.

Пикассо говорил, что художникам нужно выкалывать глаза.

А прозаиков не мешало бы еще и слуха лишать, пусть выстукивают свои ритмы…

…………………………………………….

«Предчувствие беды» —  рассказ о художнике Мигеле и коллекционере живописи Лео. О том, что художник должен быть верен себе, не слушать дураков, лизоблюдов и прихлебателей. И что любовь и верность живому делу побеждает, не погибает со смертью одного, а передается обязательно другому, и потому живое искусство, а значит и жизнь, бессмертны без всякой там загробной чуши.

……………………………………………………………………………….

Фрагмент повести «Предчувствие беды»

Похоже, мы живем в туманном мире ощущений и состояний, мимо нас изредка проплывают слова и мысли. Слова узки, точны, называют вещи именами… но через них нет пути к нашим сложностям. То, что приходит к нам, — мудрость философии и мозоли от жизни, общее достояние, а собственных прозрений все нет и нет… Чужие истины можно подогнать под свой размер, но странным образом оказывается, что рядом с выстраданной системой, не замечая ее, плывет реальная твоя жизнь.
Какие истины!.. Я давно перестал искать их, есть они или нет, мне безразлично. Люди не живут по «истинам», они подчиняются чужим внушениям и собственным страстям. Мы в лучшем случае придерживаемся нескольких простейших правил общежития и морали, все остальное проистекает из чувств и желаний, они правят нами. Руководствуясь сочувствием к людям и уважением к жизни, а она без рассуждений этого заслуживает… можно кое-что успеть, а времени на большее нет. Немного бы покоя и согласия с собой, и чтобы мир не слишком яростно отторгал нас в предоставленное нам небольшое время.
Определить не значит понять, главное — почувствовать связь вещей, единство в разнородстве, а это позволяют сделать неточные способы, непрямые пути — музыка, свет и цвет, и только после них — слова. Понимание — тончайшее соответствие, резонанс родственных структур, в отличие от знаний, к примеру, об электричестве, которые свободно внедряются в любую неглупую голову, в этом идиотизм цивилизации, демократической революции в области знания. Должен признаться, я против демократии и идей равенства, они противоречат справедливости, и будущее человечества вижу в обществе, внешне напоминающем первобытное, в небольших культурных общинах с мудрым вождем или судьей во главе. Я не против знания, оно помогает мне жить удобно, комфорт и в общине не помешает… но оно не поможет мне понять свою жизнь

………………..

Фрагментик из «Беды» (исповедь Лео)

Тогда я еще собирал людей в своем доме, любил кормить и веселить народ. Часто ходил по мастерским, и к себе приглашал художников. Многие лица стерлись в памяти, но картинки помню почти все, начиная с семидесятых… Тут же привиделась одна — П-го, сына писателя, погиб от передозировки. Московский ночной переулок, парадные кажутся наглухо заколоченными, тупик… Тогда казалось, вот он, единственный тупик, только бы выбраться — на волю, на простор… Теперь понятно, тупиков тьма, и мы в очередном сидим. Не так уж много времени прошло, но будто ветром сдуло ту жизнь, и хорошее в этом есть, но слишком много печального, главное — людей мало осталось. Кто уехал, кто погиб, а кто и процветает, но все равно мертвец. Остались одни тусовки.
В тот вечер то ли кто-то уезжал, то ли продал картинку иностранцу… они падки были на подпольную живопись. Когда она вывалилась из подвалов, то почти вся оказалась не выдерживающей света. Но и время изменилось, чувствительность восприятия притуплена, кричащий звук и цвет одолели всех, что в этом гаме еще может остановить, привлечь внимание?. Одних останавливает мерзость, других — странность.
Процветает, конечно, мерзость, что о ней говорить… Про странность я говорил уже, особый взгляд… простирается от сложности до ошеломляющей простоты. От сложностей я устал, особенно в последний год, они слишком часто не на своем месте, в обществе это признак неважного устройства, а в человеке — от неясного ума. Так что со мной, если избегать путаных рассуждений и долгих слов, остается, как старый верный пес, только она — странная простота. В моих любимых картинах нет идей, только свежий взгляд на простые вещи, и я люблю их больше всего, даже больше жизни, хотя, конечно, предпочту жизнь картине, но только из-за животного страха смерти, что поделаешь, это так.
…………..
Просыпаешься без свидетелей, незащищенные глаза, тяжелое лицо… Окно, туман… тихие улицы пустынные… Люблю это состояние — заброшенности, отдаленности от всего-всего… Глянешь в зеркало — «ты еще здесь, привет!.. Ну, что у нас дальше обещает быть?..»
Тогда во мне просыпается дух странствия, пусть короткого и безнадежного, с примитивным и грязным концом, но все-таки — путешествие… И я прошел свой кусочек времени с интересом и верой, это немало. Если спросите, про веру, точно не могу сказать, но не религия, конечно, — ненавижу попов, этих шарлатанов и паразитов, не верю в заоблачную администрацию и справедливый суд, в вечную жизнь и прочие чудеса в решете. Наверное, верю… в добро, тепло, в высокие возможности человека, в редкие минуты восторга и творчества, бескорыстность и дружбу… в самые серьезные и глубокие соприкосновения людей, иногда мимолетные, но от них зависит и будущее, и культура, и добро в нашем непрочном мире… Жизнь научила меня, те, кто больше всех кричат об истине, легче всех обманывают себя и других. То, что я циник и насмешник, вам скажет каждый, кто хоть раз меня видел, но в сущности, когда я сам с собой… пожалуй, я скептик и стоик.
А если не вникать, скажу проще — не очень счастлив, не очень у меня сложилось. Хотя не на что жаловаться… кроме одного — я при живописи, но она не со мной.

Собственно, она и не обещала… Я говорил уже, ни дерзости, ни настойчивости не проявил. И все равно, воспринимаю, как самую большую несправедливость — в чужих картинах разбираюсь довольно тонко, а сам ничего изобразить не могу. Прыжок в неизвестность неимоверно труден для меня, разум не дает закрыть глаза, не видеть себя со стороны… Боюсь, что открытое выражение чувства только разрушит мое внутреннее состояние… а при неудаче надежда сказать свое окончательно исчезнет… Зато, когда находятся такие, кто создает близкие мне миры… я шагаю за ними, забыв обо всем. Реальность кажется мне мерзкой, скучной, разбавленной… кому-то достаточно, а я люблю энергию и остроту пера, основательность туши. Рисунки с размывкой, но сдержанно, местами, чтобы оставалась сила штриха, как это умел Рембрандт. Это и есть настоящая жизнь — тушь и перо, много воздуха и свободы, и легкая размывка в избранных местах. Плюс живопись… то есть, фантазии, мечты, иллюзии… художник напоминает своими измышлениями о том, что мы застенчиво прячем далеко в себе.
Что поделаешь, я не творец, мне нужны сложившиеся образы, близкие по духу и настрою, нечто более долговременное и прочное, чем мгновенное впечатление. Я говорил уже — живопись Состояний, вот что я ищу. Такие как я, по складу, может, поэты, писатели, художники, но уверенности не хватило. Нужно быть ненормальным, чтобы верить в воображаемую жизнь больше, чем в реальность. Я и есть ненормальный, потому что — верю… но только с помощью чужих картин.
Время настало неискреннее, расчетливое — не люблю его. И картины современные мне непонятны, со своими «идеями», нудными разъяснениями… Простое чувство кажется им банальным, обмусоленным, изъезженным… не понимают изображений без словесной приправы, им анекдот подавай или, наоборот, напыщенное и замысловатое, а если нет подписи, наклейки, сопроводительного ярлычка или занудства человека с указкой, то говорят — «слишком просто», или — «уже было», и забывают, что все — было, и живут они не этими «новинками», а как всегда жили.

Но разочарования не убили во мне интереса, ожидания счастливого случая, я всегда жду.

……………………………………………………………………………..

из «Перебежчика»
………….
(Четверо. Счастливые дни Алисы. )
Я здесь не только кормлю друзей. Иногда  пишу картины. Осенью долго, мучительно напрягаюсь, проклиная все на свете, не понимая, что писать, как писать… Нет, хочется, но таким хотением, которое ничего не значит — оно как пар, рассеивается в воздухе. Желание должно приобрести силу, отчетливость и направление, а эти штуки не решаются головой, а только приходят или не приходят в результате немых усилий, похожих на вылезание из собственной кожи. Но не стоит накидывать слова на все эти котовские дела. Лучше подождем, пока исчезнет вокруг нас цвет, все станет белым и серым, с трех до утра погаснет свет, распространится холод… Тогда я, сопротивляясь затуханию жизни, понемногу начинаю.

………………………….

Фрагментик повести «Предчувствие беды»

…………………….
Нет, кое-какой интерес еще остался, и главное, привязанность к искусству… без нее, наверное, не выжил бы… Спокойные домашние вечера, рассматривание изображений… это немало… Да и надежда еще есть — через глухоту и пустоту протянуть руку будущим разумным существам, не отравленным нынешней барахолкой. Как по-другому назовешь то, что процветает в мире — блошиный рынок, барахолка… А вот придут ли те, кто захочет оглянуться, соединить разорванные нити?..
Я не люблю выкрики, споры, высокомерие якобы «новых», болтовню о школах и направлениях, хлеб искусствоведов… Но если разобраться, имею свои пристрастия. Мое собрание сложилось постепенно и незаметно, строилось как бы изнутри меня, я искал все, что вызывало во мне сильный и моментальный ответ, собирал то, что тревожит, будоражит, и тут же входит в жизнь. Словно свою дорогую вещь находишь среди чужого хлама. Неважно, что послужило поводом для изображения — сюжет, детали отступают, с ними отходят на задний план красоты цвета, фактура, композиционные изыски…
Что же остается?
Мне важно, чтобы в картинах с особой силой было выражено внутреннее состояние художника. Не мимолетное впечатление импрессионизма, а чувство устойчивое и долговременное, его-то я и называю Состоянием. Остановленный момент внутреннего переживания. В сущности, сама жизнь мне кажется перетеканием в ряду внутренних состояний. Картинки позволяют пройтись по собственным следам, и я все чаще ухожу к себе, в тишине смотрю простые изображения, старые рисунки… Отталкиваясь от них, начинаю плыть по цепочкам своих воспоминаний.
Живопись Состояний моя страсть. Цепь перетекающих состояний — моя жизнь.

………………………………………

(из повести  «Остров»)
……………………….
Важно не то, что помнишь и знаешь, поговорить все мастера – главное, чем живешь, а в этом всегда особенная странность: оказывается, разговоры разговорами, правила правилами, а жизнь сама по себе, из нее только и видно, кем ты вылупился в конце концов. Беседы, споры, кухни-спальни общие… а потом каждый идет доживать свое, и в этом главное – в одинокости любого существа, кота или цветка, или человека…

……………………………………….

ФРАГМЕНТ РОМАНА «ВИС ВИТАЛИС»

……….
Марк медленно открыл дверь в комнату — и замер. Посредине пола лежал огненно-красный кленовый лист. Занесло на такую высоту! Он смотрел на лист со смешанным чувством — восхищения, испуга, непонимания…
С чего такое мелкое событие всколыхнуло его суровую душу? Скажем, будь он мистиком, естественно, усмотрел бы в появлении багряного вестника немой знак. Будь поэтом… — невозможно даже представить себе… Ну, будь он художником, то, без сомнения, обратил бы внимание на огненный цвет, яркость пятна, будто заключен в нем источник свечения… так бывает с предметами на закате… Зубчатый, лапчатый, на темно-коричневом, занесенном пылью линолеуме… А как ученому, не следовало ли ему насторожиться — каким чудом занесло?.. Ну, уж нет, он чудеса принципиально отвергает, верит в скромность природы, стыдливость, в сдержанные проявления сущности, а не такое вызывающее шоу, почти стриптиз! Только дилетанту и фантазеру может показаться открытием этот наглый залет, на самом же деле — обычный компромисс силы поднимающей, случайной — ветер, и другой, известной туповатым постоянством — силы тяжести. Значит, не мог он ни встревожиться, ни насторожиться, ни восхититься, какие основания?!
Тогда почему он замер — с восхищением, с испугом, что он снова придумал вопреки своим догмам и правилам, что промелькнуло в нем, застало врасплох, возникло — и не открылось, не нашло выражения, пусть гибкого, но определенного, как пружинящая тропинка в чаще?.. Он не знал. Но не было в нем и склеротического, звенящего от жесткости постоянства символов и шаблонов, он был открыт для нового, стоял и смотрел в предчувствии подвохов и неожиданностей, которыми его может встретить выскочившая из-за угла жизнь.
Одни люди, натолкнувшись на такое небольшое событие, просто мимо пройдут, не заметят, ничто в них не всколыхнется. Это большинство, и, слава Богу, иначе жизнь на земле давно бы остановилась. Но есть и другие. Некоторые, к примеру, вспомнят тут же, что был уже в их жизни случай, похожий… а дальше их мысль, притянутая событиями прошлого, потечет по своему руслу — все о том, что было. Воспоминание, также как пробуждение, подобно второму рождению, и третьему, и десятому… поднимая тучи пыли, мы оживляем то, что случилось, повторяем круги, циклы и спирали.
Но для некоторых и сравнения с прошлым не интересны, воспоминания скучны… Они, глядя на лист, оживят его, припишут не присущие ему свойства, многое присочинят… Вот и Марк, глядя на лист, представил его себе живым существом, приписал свои чувства — занесло одинокого Бог знает куда. Безумец, решивший умереть на высоте…
И тут же с неодобрением покачал головой. Оказывается, он мог сколько угодно говорить о восторге точного знания — и верил в это! и с презрением, тоже искренним, заявлять о наркотическом действии литературы… но, оказавшись перед первым же листом, который преподнес ему язвительный случай, вел себя не лучше героя, декламирующего с черепом в руках…
Чем привлекает — и страшен нам одиночный предмет? Взгляни внимательней — и станет личностью, под стать нам, это вам не кучи, толпы и стада! Какой-нибудь червячок, переползающий дорогу, возьмет и глянет на тебя печальным глазом — и мир изменится…
Что делать — оставить, видеть постепенное разложение?.. или опустить вниз, пусть плывет к своим, потеряется, умрет в серой безымянной массе?.. «Так ведь и до имени может дело дойти, если оставить, — с ужасом подумал он, — представляешь, лист с именем, каково? Знакомство или дружба с листом, прилетевшим умереть…»
«К чему, к чему тебе эти преувеличения, ты с ума сошел!» Выдуманная история, промелькнувшая за пять минут, страшно утомила его, заныло в висках, в горле застрял тугой комок. Он чувствовал, что погружается в трясину, которую сам создал. Недаром он боялся своих крайностей!
Оставив лист, он осторожно прикрыл дверь и сбежал.

……………………………….

Фрагмент повести «Предчувствие беды»

МОНОЛОГ ЛЕО:
…………….

Несмотря на все различия времен и культур, хорошая живопись бесспорна. Кто же очерчивает ее границы?.. Я думаю, свойства глаза и наших чувств, они не изменились за последние сто тысяч лет. Над нами, как над кроманьонцами, довлеет все то же: вход в пещеру и выход из нее. Самое темное и самое светлое пятно — их бессознательно схватывает глаз, с его влечением спорить бесполезно. Художник не должен давать глазу сомневаться в выборе, на этом стоит цельность изображения — схватить моментально и все сразу, а потом уж разбираться в деталях и углах. Эта истина одинаково сильна для сложных композиций и для простоты черного квадрата, хотя в нем декларация уводит в сторону от живописи, от странствия по зрительным ассоциациям. На другом полюсе цельности сложность — обилие деталей, утонченность, изысканность, искусственность… Игра всерьез — сначала раздробить на части, потом объединить… стремление таким образом усилить напряжение вещи, когда она на грани разрыва, надлома…

Но все это пустое, если виден прием.

Если прием вылезает на первый план, это поражение, или манерность. Еще говорят — формализм; я не люблю это слово, слишком разные люди вкладывали в него свои смыслы. Я предпочитаю, чтобы художник прорвался напролом, пренебрегая изысками и пряностями, и потому люблю живопись наивную и страстную, чтобы сразу о главном, моментально захватило и не отпускало. Чтобы «как сделано» — и мысли не возникло! Своего рода мгновенное внушение. Чтобы обращались ко мне лично, по имени, опустив описания и подробности, хрусталь, серебро и латы. Оттого мне интересен Сутин. И рисунки Рембрандта. Не люблю холодные манерные картины, огромные забитые инвентарем холсты, увлечение антуражем, фактурой, красивые, но необязательные подробности… Неровный удар кисти или след пальца в красочном слое, в живом цвете, мне дороже подробного описания. Оттого меня и поразил Мигель, его уличные виды.
…………………
Но и в его натюрмортах я то же самое увидел — застигнутые врасплох вещи, оставленные людьми там, где им не полагалось оставаться — немытая тарелка, вилка со сломанными зубьями… не символ состояния — само состояние, воплощение голода… опрокинутый флакон, остатки еды… Вещи брошены и также переживают одиночество, как узкие таллинские улочки, стены с торчащими из них угловатыми булыжниками… Все направлено на меня, обращено ко мне…
Наверное, в этом и есть талант — найти резонанс в чужой судьбе.
…………………..
Один маленький холстик был удивительный, с большой внутренней силой, независимостью… вещица, тридцать на сорок, многое перевернула во мне. Нужна удача и состояние истинной отрешенности от окружающего, чтобы безоговорочно убедить нас — жизнь именно здесь, на холсте, а то, что кипит и бурлит за окном — обманка, анимация, дешевка как бездарные мультяшки.
Это был натюрморт, в котором вещи как звери или люди, — одухотворены, живут, образуя единую компанию, словно единомышленники. Тихое единение нескольких предметов, верней сказать — личностей… воздух вокруг них, насыщенный их состоянием… дух покоя, достоинства и одиночества. Назывался он «Натюрморт с золотой рыбкой», только рыбка была нарисована на клочке бумаги, картинка в картине… клочок этот валялся рядом со стаканом с недопитым вином… тут же пепельница, окурок… Сообщество оставленных вещей со следами рядом текущей жизни, — людей нет, только ощущаются их прикосновения, запахи… Признаки невидимого… они для меня убедительней самой жизни. И искусства, дотошно обслуживающего реальность — в нем мелочная забота о подобии, педантичное перечисление вещей и событий, в страхе, что не поймут и не поверят… занудство объяснений, неминуемо впадающих в банальность, ведь все смелое, сильное и умное уже сказано за последние две тысячи лет…
Поэтому я больше всего ценю тихое ненавязчивое вовлечение в атмосферу особой жизни, сплава реальности с нашей внутренней средой, в пространство, которое ни воображаемым, ни жизненным не назовешь — нигде не существует в цельном виде, кроме как в наших Состояниях… — и в некоторых картинах.
Я ищу в картинах только это.
Не рассказ, а признание.
Не сюжет, а встречу.
Насколько такие картины богаче и тоньше того, что нам силой и уговорами всучивают каждый день.
Современная жизнь почти целиком держится на потребности приобрести все, до чего дотянешься. Если все, произведенное человеком, имеет цену, простой эквивалент, то в сущности ставится в один ряд с навозом. И на особом положении оказываются только вещи, не нужные никому или почти никому. Цивилизация боится их, всеми силами старается втянуть в свой мир присвоения, чтобы «оценить по достоинству», то есть, безмерно унизить. Это часто удается, а то, что никак не включается в навозные ряды, бесконечные прилавки от колбас до картин и музыки для толпы, заключают в музеи и хранилища, и они, вместо того, чтобы постоянно находиться на виду, погребены.
……………………
Удается, но не всегда, живопись находит пути, вырывается на волю, возникает снова, не музейная, успокоенная тишиной залов, а вот такая, без рам и даже подрамников… Я говорил уже про восторги — «как написано!»… — мне их трудно понять. Если картина мне интересна, то я мало что могу сказать о ней… вернее, не люблю, не вижу смысла рассуждать, подобные разговоры мне неприятны, словно кто-то раскрыл мой личный дневник и вслух читает. Обмусоливать эти темы обожают искусствоведы, люди с профессионально выдубленной шкурой.
Как-то мне сказали, теперь другое время, и живопись больше не «мой мир», а «просто искусство». Я этих слов не воспринимаю, разве не осталось ничего в нас глубокого и странного, без пошлого привкуса временности, той барахолки, которая нас окружает и стремится затянуть в свой водоворот?.. Бывают времена, горизонт исчезает… твердят «развлекайтесь» и «наше время», придумывают штучки остроумные… Что значит «просто живопись»?.. Нет живописи, если не осталось ничего от художника, его глубины и драмы, а только игра разума, поза, жеманство или высокопарность…
И я остановился на картинах, которые понимаю и люблю. На это и нужен ум — оставить рассуждения и слова на границе, за которой помогут только обостренное чувство и непосредственное восприятие. Другого ума я в живописи не приемлю.

…………………….

Монолог Лео (там же)

Нет, я не против профессионалов, но и художник, и образованный любитель перед новой картиной всегда дилетант, иначе он ремесленник или заученный искусствовед, и плохи его дела. Жаль, что понимание приходит с бессилием в обнимку…
А десять лет тому назад я был еще живчик, богач, красавец-эгоист, ухитрялся жить в свое удовольствие в довольно мрачной стране. Кто-то боролся за свободу, за права, а я взял себе права и свободы сам, и посмеивался над борцами. И совесть почти чиста, ведь я поддерживал непризнанные таланты, помогал художникам… и этим дуракам, желающим омолодиться.
Мы тут же договорились встретиться с Мигелем, завтра на квартире.
Я ждал его в одиннадцать, после обеда операция, знаменитость на столе, кумир безумствующих девок, изношенная рожа, пошлые мотивчики… из последних сил на плаву… А мне-то что!.. — порезче овал, подработать щеки, подбородок, мешки убрать под глазами… Примитивная работенка, но платит щедро. Пустоту взгляда все равно не скрыть. Заставляет дергаться, визжать толпу… даже восклицания новые!.. Это меня доконало — «вау», я-то думал, восклицания трудней всего внедрить…
Сколько раз говорил себе, «не злобствуй», и не удержался. А внешность внушительная, метр девяносто, красивые большие руки, пальцы тонкие, длинные… Женщины смотрят до сих пор, но я стремительно теряю интерес. После нескольких крупных ошибок сделал главным правилом — «вместе не живи ни с кем», золотые слова. Просыпаешься без свидетелей, незащищенные глаза, тяжелое лицо… Окно, туман… тихие улицы пустынные… Люблю это состояние — заброшенности, отдаленности от всего-всего… Глянешь в зеркало — «ты еще здесь, привет!.. Ну, что у нас дальше обещает быть?..»
Тогда во мне просыпается дух странствия по времени, пусть короткого и безнадежного, с примитивным и грязным концом, но все-таки — путешествие… И я прошел свой кусочек времени с интересом и верой, это немало. Если спросите про веру, точно не могу сказать, но не религия, конечно, — ненавижу попов, этих шарлатанов и паразитов, не верю в заоблачную администрацию и справедливый суд, в вечную жизнь и прочие чудеса в решете. Наверное, верю… в добро, тепло, в высокие возможности человека, в редкие минуты восторга и творчества, бескорыстность и дружбу… в самые серьезные и глубокие соприкосновения людей, иногда мимолетные, но от них зависит и будущее, и культура, и добро в нашем непрочном мире. Жизнь научила меня, те, кто больше всех кричат об истине, легче всех обманывают себя и других. То, что я циник и насмешник, вам скажет каждый, кто хоть раз меня видел, но в сущности, когда я сам с собой… пожалуй, я скептик и стоик.
А если не вникать, скажу проще — не очень счастлив, не очень у меня сложилось. Хотя не на что жаловаться… кроме одного — я при живописи, но она не со мной.
Собственно, она и не обещала… Я говорил уже, ни дерзости, ни настойчивости не проявил. И все равно, воспринимаю, как самую большую несправедливость — в чужих картинах разбираюсь довольно тонко, а сам ничего изобразить не могу. Прыжок в неизвестность неимоверно труден для меня, разум не дает закрыть глаза, не видеть себя со стороны… Боюсь, что открытое выражение чувства только разрушит мое внутреннее состояние… а при неудаче надежда сказать свое окончательно исчезнет… Зато, когда находятся такие, кто создает близкие мне миры… я шагаю за ними, забыв обо всем. Примеры творческой ярости, созданные другими образы, картины, рисунки… я нахожу в них необходимые для жизни точки опоры. Реальность кажется мне мерзкой, скучной, разбавленной… кому-то достаточно, а я люблю энергию и остроту пера, основательность туши. Рисунки с размывкой, но сдержанно, местами, чтобы оставалась сила штриха, как это умел Рембрандт. Это и есть настоящая жизнь — тушь и перо, много воздуха и свободы, и легкая размывка в избранных местах. Плюс живопись… то есть, фантазии, мечты, иллюзии… художник напоминает своими измышлениями о том, что мы застенчиво прячем далеко в себе.
Что поделаешь, я не творец, мне нужны сложившиеся образы, близкие по духу и настрою, нечто более долговременное и прочное, чем мгновенное впечатление. Я говорил уже — живопись Состояний, вот что я ищу. Такие как я, по складу, может, поэты, писатели, художники, но уверенности не хватило. Нужно быть ненормальным, чтобы верить в воображаемую жизнь больше, чем в реальность. Я и есть ненормальный, потому что — верю… но только с помощью чужих картин.
Время настало неискреннее, расчетливое — не люблю его. И картины современные мне непонятны, со своими «идеями», нудными разъяснениями… Простое чувство кажется им банальным, обмусоленным, изъезженным… не понимают изображений без словесной приправы, им анекдот подавай или, наоборот, напыщенное и замысловатое, а если нет подписи, наклейки, сопроводительного ярлычка или занудства человека с указкой, то говорят — «слишком просто», или — «уже было», и забывают, что все — было, и живут они не этими «новинками», а как всегда жили.

………………………………………………………………………………………..

Трудности художественного выражения не трудности техники, языка или скудость внешних впечатлений, «непонимание жизни как она есть» и прочая чепуха — это неясность единого взгляда на свою жизнь, на время, запечатленное В НАС в образах, от начала и до конца. Обобщенное в нас время требует краткого но ясного выражения…
Представьте, выходите из жизни, как из здания, полного всякой всячины, что перечислять… а навстречу Вам стремятся, просто рвутся новые, полные жажды жизни, но в смятении от незнания! И они спрашивают на ходу — «Ну, как там???» И нужно что-то сказать, одновременно и краткое и полное, общее впечатление, суммированное и спрессованное в моменте ухода.
— Ну, как там?
И не мямлить, не мяться, а что-то главное сразу обо всем короткими словами сказать. Собственно, что же от всего этого осталось?.. Нет ведь такой вещи или события, о которых невозможно было бы кратко и выразительно сказать главное, и разве жизнь исключение?

…………………………..

перевод с латинского
Все наши противоречия — расовые, национальные, социальные, культурные, экономические… да что перечислять! — только верхушка айсберга. Огромное несчастье в глубине, в самом принципе выживания и совершенствования всего живого. Принцип выживания приспособленных, возможно, способствует скорости и эффективности продвижения и развития (хотя какого развития?), но, бывает, буксует уже на стадии «дочеловеческой». Такие явления как монополизм и олигархия широко известны в животном мире еще. Маленькие примеры. Возьмите засуху. Или например звери вытаптывают траву (или мы скашиваем ее когда не надо, и часто-часто). Глядишь, несколько лет, и нет травяного разнообразия, а что вы хотите — сильные и приспособленные выжили, одуванчики да лопухи, да простая травка, ничего в них плохого не вижу, но только они везде! Не говоря уж о разнообразии, красивости пейзажа (наши дела), с точки зрения устойчивости урон нанесен, олигарх — «калиф на час», колосс на одной да глиняной ноге, а разнообразие(демократия) в общем свинская система, но оказывается устойчивей к воздействиям, гнется, да не рухнет так в момент, как происходит с монопольной властью…
Выдравшись частично из строгих генетических запретов животного мира, мы уволокли с собой пусть слегка подчищенные, но все те же принципы — выживание приспособленного да конкуренция за самку. Если уже в дочеловеческой стадии бывают сбои, когда один вид сначала завоюет все и всех, а потом рухнет, стоит условиям ударить в слабое место (а оно всегда найдется) — то у нас сбои эти сплошь и рядом, и пора бы понять, что сам принцип выживания приспособленного губителен, и при нашей настырности и жадности, злобности и жлобстве неминуемо приведет к гибели. Мы умеем определять приспособленность как соответствие правилам и условиям только на сегодняшний день, это уже плохо, но еще хуже то, что побеждает тот, кто правила нарушает, но не по мелочам, а кардинально и нагло, при этом защищает свое право не выполнять силой. И, приходя к власти, оставляет за собой право не подчиняться правилам, которые сам устанавливает для слабых.
Когда новый лев, победив старого, разрывает его львят, а львица спокойно наблюдает это, хотя только вчера, рискуя жизнью, защищала… в этом хоть какой-то смысл виден — от молодого львица наплодит детишек посильней, чем от старого… А в человеческих победах часто погибель уже гнездится. В животном обществе приспособленность к выживанию часто (не всегда!) совпадает с лучшей особью, с улучшением качеств, которые самые важные и нужные для вида. У нас немного по-другому стало, из-за культуры и цивилизации, научного и технического развития, которых раньше не было. И этой… морали, тоже есть такая штука, наряду со звездным небом над нами, такая загадка внутри нас… похоже, никому не нужная теперь… Так что выживание-то происходит по довольно примитивным признакам, прежним, а выживают совсем, совсе-е-м не те… Смотрите, кто у власти, разве те, кто обеспечивает наши достижения и удачи? Нет — идиоты, мздоимцы, воры и паразиты, в лучшем случае, ловкие властолюбцы и интриганы. Но зато как приспособлены! Куда до них Ньютонам, Фарадеям и Эйнштейнам, на которых, собственно, и зиждется вся лучшая сторона дел!
По мере старения начинаешь понимать, куда попал. Погрязшие в тех же принципах, что и звери, мы несколько модифицировали старые простые правила, и всё. А с другой стороны — высокопарный треп о милости и справедливости, о морали и заповедях, и что в игольное ушко не пролезешь… и тут же скопом лезут, обдирая шкуру, оттого, наверное, и волос лишились… Ну, не все, но те, кто ради высокого, сидят тихонечко по углам, незаметны… И хорошо, хорошо, когда не замечают их, а то примутся истреблять, как не раз было. Привычка рубить сучья нужные для сидения, тоже из животного мира, только там генетика вовремя останавливает. Даже альтруизм выдумали не мы, о нем знает любая птичка, уводящая хищника от своего гнезда. Это принцип выживания популяции, ранее генетически закрепленный. Теперь мы его выдаем за приказы свыше…
Так что гордиться нам особо нечего, господа.
И все это уже видно на животной жизни! У нас в доме самая слабая кошка умеет гениально открывать все двери и шкафы. И этим пользуются все! — сидят и ждут, пока она откроет, а потом ринувшись на разбой, оттесняют слабую от добычи. Это известно было — давно до нас.
Нужен иной принцип устройства — невыживание всякой сволочи. Но такая популяция при существующих правилах общежития неспособна противостоять наглости старых принципов. Значит, только с нуля. И лучше бы начать не с человека, а прямо с вирусов и микробов, чтобы жили дружно и друг другу помогали. А потом, с помощью миролюбивых и дружных обезьян, возможно, что-то получше и получится, хотя куда медленней, и без такого гвалта, давки и спешки, как сейчас.
Поживешь, и становится скучно донельзя..

…………………………………………………………..

Ирония жизни подобна иронии истории, только, наверное, первична: думая и делая одно, получаем нечто другое :-))

……………………………….
Иногда зритель видит глубокий смысл в выборе предметов в натюрмортах. Ох, это как в жизни, даже когда мы выбираем, или нам так кажется, то это обычно из ограниченного количества вариантов, и того, что (неудобно говорить) под руку попадается. Конечно, среди этого, попадающегося, ведется какой-то малоосознанный отбор, но, уверяю вас, никакого отношения к «содержанию»(житейскому или философскому назначению) вещей, никакого глубокого философского смысла здесь нет. Во всяком случае, автор этого не знает, и не думает об этом. Другое дело, что он оставляет пустоту на своем месте, он оставляет пустое место, пробел, и это как японский рассказик с «обрывом» — раньше будет — провалится, опоздает с молчанием — впадет в мелочность…
Инстинктивно отбрасываются те вещи, которые по чисто худ. свойствам не подходят, а среди подходящих тоже драма — почти все они подходят примерно, и часто не устраивают по каким-то свойствам, например, по размерам. Ведь должна быть драма противоречий по свойствам, и напряженное примирение, и тайная близость, и общность в отношении к свету, а что важней света, трудно вообще сказать…
Благо, что есть Фотошоп, который позволяет некоторые незначительные, но досадные и стервозные признаки умерить, чтобы заиграли важные, и чтобы единство вещей едва-едва, но преодолело их напряженность и разобщенность, а иначе или — «куча мала» или полное одиночество… которое тоже тема, и важнейшая для натюрморта — одиночество брошенной, забытой вещи, например, но тогда надо лаконичней, и убрать лишние вещи, которые своей болтовней будут только загромождать пустоту…
Такие, как этот, неотшлифованные тексты не имеют права на существование(?) в сущности(сомнения с запятой), но иногда они как бутылки в записками, бросаемые в океан, и записка давно стерлась, но все-таки была… Кончится ЖЖ, как все кончается, но возникнет нечто новое. Когда разобщенность слишком велика, то теряется напряженность взаимодействий, а значит теряется и само искусство. Оно ведь, как наука тоже, занимается исследованием связей, первая в виде законов, искусство в виде пристрастий, тяготений, ассоциаций. В самом важном прямые вопросы и ответы дают меньше, чем далекие ассоциации, вспомните хотя бы Шредингера…

…………………

Из «Вис виталиса»

……………………..
Он ходил по комнате и переставлял местами слова. — Вот так произнести легче, они словно поются… А если так?.. — слышны ударения, возникают ритмы… И это пение гласных, и стучащие ритмы, они-то и передают мое волнение, учащенное дыхание или глубокий покой, и все, что между ними. Они-то главные, а вовсе не содержание речи!
Он и здесь не изменил себе — качался между крайностями, то озабочен своей неточностью, то вовсе готов был забросить смысл, заняться звуками.
Иногда по утрам, еще в кровати, он чувствовал легкое давление в горле и груди, будто набрал воздуха и не выдохнул… и тяжесть в висках, и вязкую тягучую слюну во рту, и, хотя никаких мыслей и слов еще не было, уже знал — будут! Одно зацепится за другое, только успевай! Напряжение, молчание… еще немного — и начнет выстраиваться ряд образов, картин, отступлений, монологов, связанных между собой непредвиденным образом. Путь по кочкам через болото… или по камням на высоте, когда избегая опасности сверзиться в пустоту, прыгаешь все быстрей, все отчаянней с камня на камень, теряя одно равновесие, в последний момент обретаешь новое, хрупкое, неустойчивое… снова теряешь, а тем временем вперед, вперед… и, наконец, оказавшись в безопасном месте, вытираешь пот со лба, и, оглядываясь, ужасаешься — куда занесло!
Иногда он раскрывал написанное и читал — с противоречивыми чувствами. Обилие строк и знаков его радовало. Своеобразный восторг производителя — ведь он чувствовал себя именно производителем — картин, звуков, черных значков… Когда он создавал это, его толкало вперед мучительное нетерпение, избыточное давление в груди и горле… ему нужно было расшириться, чтобы успокоиться, найти равновесие в себе, замереть… И он изливался на окружающий мир, стараясь захватить своими звуками, знаками, картинами все больше нового пространства, инстинкт столь же древний, как сама жизнь. Читая, он чувствовал свое тогдашнее напряжение, усилие — и радовался, что сумел передать их словам.
Но видя зияющие провалы и пустоты, а именно так он воспринимал слова, написанные по инерции, или по слабости — чтобы поскорей перескочить туда, где легче, проще и понятней… видя эти свидетельства своей неполноценности, он внутренне сжимался… А потом — иногда — замирал в восхищении перед собой, видя, как в отчаянном положении, перед последним словом… казалось — тупик, провал!.. он выкручивается и легким скачком перепрыгивает к новой теме, связав ее с прежней каким-то повторяющимся звуком, или обыграв заметное слово, или повернув картинку под другим углом зрения… и снова тянет и тянет свою ниточку.
В счастливые минуты ему казалось, он может говорить о чем угодно, и даже почти ни о чем, полностью повторить весь свой текст, еле заметно переиграв — изменив кое-где порядок слов, выражение лица, интонацию… легким штрихом обнажить иллюзорность событий… Весь текст у него перед глазами, он свободно играет им, поворачивает, как хочет… ему не важен смысл, он ведет другую игру — со звуком, ритмом… Ему кажется, что он, как воздушный змей, парит и тянет за собой тонкую неприметную ниточку, вытягивает ее из себя, выматывает… Может, это и есть полеты — наяву?
Но часто уверенность и энергия напора оставляли его, он сидел, вцепившись пальцами в ручки кресла, не притрагиваясь к листу, который нагло слепил его, а авторучка казалась миниатюрным взрывным устройством с щелкающим внутри часовым механизмом. Время, время… оно шло, но ничто не возникало в нем.
……………………………………..

Постепенно события его жизни, переданные словами, смешались — ранние, поздние… истинные, воображаемые… Он понял, что может свободно передвигаться среди них, менять — выбирать любые мыслимые пути. Его все больше привлекали отсеченные от жизни возможности. Вспоминая Аркадия, он назвал их непрожитыми жизнями. Люди, с которыми он встречался, или мельком видел из окна автобуса, казались ему собственными двойниками. Стоило только что-то сделать не так, а вот эдак, переместиться не туда, а сюда… Это напоминало игру, в которой выложенные из спичек рисунки или слова превращались в другие путем серии перестановок. Ему казалось, он мог бы стать любым человеком, с любой судьбой, стоило только на каких-то своих перекрестках вместо «да» сказать «нет», и наоборот… и он шел бы уже по этой вот дорожке, или лежал под тем камнем.
И одновременно понимал, что все сплошная выдумка.
— Ужасно, — иногда он говорил себе, — теперь я уж точно живу только собой, мне ничто больше не интересно. И людей леплю — из себя, по каким-то мной же выдуманным правилам.
— Неправда, — он защищался в другие минуты, — я всегда переживал за чужие жизни: за мать, за книжных героев, за любого зверя или насекомое. Переживание так захватывало меня, что я цепенел, жил чужой жизнью…
В конце концов, собственные слова, и размышления вокруг них так все запутали, что в нем зазвучали одновременно голоса нескольких людей: они спорили, а потом, не примирившись, превращались друг в друга. Мартин оказался Аркадием, успевшим уехать до ареста, Шульц и Штейн слились в одного человека, присоединили к себе Ипполита — и получился заметно подросший Глеб… а сам Марк казался себе то Аркадием в молодости, то Мартином до поездки в Германию, то Шульцем навыворот. Джинсовая лаборанточка, о которой он мечтал, слилась с официанткой, выучилась заочно, стала Фаиной, вышла замуж за Гарика, потом развелась и погибла при пожаре.
— Так вот, что в основе моей новой страсти — тоска по тому, что не случилось!.. — Он смеялся над собой диковатым смехом. — Сначала придумывал себе жизнь, избегая выбора, потом жил, то есть, выбирал, суживал поле своих возможностей в пользу вещей ощутимых, весомых, несомненных, а теперь… Вспомнил свои детские выдумки, и снова поглощен игрой, она называется — проза.

…………………………

Паоло и Рем (фрагментик)

Рем другим совершенно взглядом, будто только что прозрел, разглядел на столе несколько старых, грязных, небрежно брошенных предметов — тарелку, бутылку, полотенце, несколько картофелин на кучке шелухи, кусок бурого мяса… со срезом, неожиданно свежим и ярким… и бутылку, возвышавшуюся… она уравновешивала тяжесть и весомость горизонтали блюда… Бутылка поглощала свет, а блюдо его излучало, но и само было подвержено влияниям – в первую очередь, тени от бутылки… Темно-фиолетовая, с расплывчатыми краями, эта тень лежала на краю блюда, переливалась на полотенце, на сероватую почти бесформенную массу, в которой Рем ощутил и цвет, и форму, и складки, давно затертые и забытые самой тканью…

Вообще-то он каждый день это видел, но не так, не так!.. Теперь он обнаружил рядом с собой, на расстоянии протянутой руки, живое сообщество вещей.

И тут же понял, что сообщество только намеком дано, пунктиром, едва проглядывает… В нем не было присущего изображению на холсте порядка. Бутылка назойливо торчит, полотенце только о себе да о себе… картофелины делают вид, что никогда не слышали о блюде…

Он смотрел и смотрел, потом осторожно придвинулся к столу, подумал, взял одну из картофелин и положил на край блюда, объединяя массы… Слегка подвинул само блюдо, переставил бутылку, поправил полотенце, так, чтобы стала видна полоска на ткани… Снова отошел и посмотрел.

Что-то было не так, он не слышал отчетливого и ясного разговора вещей.

Тогда он подошел в старому темному буфету у стены, с зеркальными дверцами, и из хлама, который валялся здесь давно, наверное, с тех пор, как умерла Серафима, вытащил небольшой потемневший плод, это был полувысохший лимон. Он взял нож с короткой деревянной ручкой и длинным узким лезвием, охотничий нож, и с трудом подрезав кожуру обнажил под ней небольшой участок желтой мякоти, светлую змейку на сером фоне… И осторожно положил лимон на край блюда, рядом с картофелиной… нет, чуть поодаль…

И отошел, наблюдая, он весь был насторожен, само внимание, прикрыл веками глаза и постоял в темноте. Сквозь веки слегка пробивалось красноватое и розовое, кровь в мельчайших сосудах пропускала свет, он всегда восхищался этой способностью кожи… И внезапно распахнув глаза, уперся взглядом именно туда, где расчитывал увидеть главное, чтобы сразу решить — да или нет!

Нет! Все равно не сложилось.

Он покачал головой — пора, с натюрмортом еще много возни, подождет, а до Паоло нужно, наконец, дойти, ведь обещал!

…………………….

Из «Жасмина»

Я уже года два дворником работал, а точней был 577-ой рабочий день. Убирал снег с дорожки, спешил, за ночь нападало, а под снегом как назло ледок, и один из той компании поскользнулся, упал на колено, они со смешками его подхватывают, и все нормально было, но он увидел меня с лопатой, и пристал. Они все были слегка пьяны, но это я потом понял, такие вещи плохо соображаю, только по запаху или если совсем шатается. Они стали задираться, обзывать меня, я только смеялся, остальные были ничего, веселые, а этот злой, я всегда таких чувствую, от них пахнет страхом, знаешь, Малов, как долго ношеные вещи пахнут. «Страх порождает злобу, а злоба – страх», я теперь понял, ты правильно сказал. Но ты не верил, что я страх и злобу чувствую на расстоянии, всегда удивлялся – «ну и выдумки у тебя… или нюх звериный?..» По запаху многое можно сказать, нюх, наверное, мне вместо ума даден. Тот парень был злой, ершистый, даром что невелик ростом, и мне стало не по себе, я старался не встречаться с ним глазами, так лучше, может, у него пройдет. А он не успокаивается — «дворник, говно… » не люблю повторять, ты говоришь, эти слова лишние, и без них можно любую мысль сказать, а еще, ты меня всегда учил, — «никакого интима…» Нет, в жизни может быть, но говорить не надо, каждый сам переживает. «И тебе нельзя сказать?» — я как-то спросил, мне было лет шестнадцать. Ты подумал и отвечаешь – «мне можно, но в общих чертах, а подробности оставь себе». Я и не думал говорить подробности, но иногда говорил, помнишь, например, про Наталью с седьмого этажа, но это успеется, потом… Тут другое дело, просто грязь и ругань, а потом он подскочил и толкнул меня в грудь. Он был гораздо ниже меня, но плотный, быстрый, и знал, куда бить, чтобы больно, а я никогда никого не трогал, ты знаешь. Я не могу, сразу представлю себе, будто меня самого бьют… А здесь и представлять нечего, вот тебе налицо, те двое, другие, говорят ему «брось», а он еще злей стал, ударил меня в шею, так быстро и ловко, что я задохнулся и сел на снег. Тогда он еще ногой в грудь, не так больно, но я упал на спину, потом сел… и не могу встать, ноги заплелись, действительно, скользко, это я виноват, а как получилось, могу объяснить: температура за ночь не упала, как обычно, а пронесся теплый воздух, разогрел, подтопил снег, потом подморозило к утру, а я эти климатические беспорядки прозевал, спал крепко. До этого вечером засиделись, ты рассказывал про Белый дом, как вы его зашищали, я после таких историй и сказок волнуюсь, а потом сплю крепче обычного. Я спросил еще, стоило ли защищать, если потом получилось, ты сказал «хреново…» Ты подумал, и говоришь – «все-таки стоило, иначе еще хуже стало бы… Хотя мы дураками были, но без дураков жизнь остановилась бы…»

Я не согласился, но промолчал, потому что сам дурак.

Так вот, ноги… не могу встать, а рядом лопата, и я потянулся, чтобы взять, опереться, а они подумали, я буду их лопатой бить, она действительно опасная, от Сергея, дантиста-хроника осталась, окована толстым жестяным листом, страшное оружие. Они быстро оттащили этого, злюку бодрого, и ушли, он еще что-то кричал, но я уже не слышал. Малов, мне обидно стало, но я чувствовал, что виноват, понимаешь, потому что не все сделал, как надо, случайно получилось, но не сошло мне, человек упал. Он, я думаю, неправ, нельзя драться, но я об этом тогда не думал, это его дело, пусть он неправ, но и я неправ тоже, оказался разгильдяй, как ты меня нередко ругаешь за квартиру, «живешь как зверь, может, в угол плюешь?»

Они ушли, я встал, и не знаю, что делать, вдруг кто-то смотрел в окно, видел, а я хотел поскорей забыть, было — и не было. Но отрава уже внутри, стало нехорошо, горячо, я хотел к тебе подняться и не мог, пошел в дворницкую.

***

Я всегда сюда приходил, когда муторно, страшно. Я не видел, какой из такого дурака, как я, может получиться взрослый человек, чувствую, для меня нет впереди ничего, все другие люди сильней и быстрей меня, и, главное, всегда знают, что хотят. Особенно его злоба меня убила… и он не сомневался, что прав!..

В дворницкой на большом столе, называется физический, он линолеумом покрыт, лежали куски ватмана, обрезки можно сказать, и баночки с гуашью, пять или шесть цветов, желтый, красный, зеленый, черный, пятую не помню, не использовал ее, крышка присохла и не открылась, а остальные хотя и высохли, но если расковырять пальцем, то можно поддеть немного. Лист бумаги передо мной, большой, белый, яркий, и мне захотелось его испачкать, пройтись по нему… Я взял пальцами немного желтой и намазал, не знаю, зачем, но мне легче стало, странно, да?..

А другим пальцем взял красной, и эти два пальца рядом… я смотрел на них… А потом достал комочек черной, на третий палец, и смотрел — они были раньше похожи, как розовые близнецы, а теперь стали совсем разными… Я протянул руку и начертил желтым линию, и увидел, что это стебелек, стебель, а на нем должен быть цветок, увидел центр цветка, и лепесток, один, но большой, и я быстро, не сомневаясь, желтым и красным, а потом в некоторых местах обводил третьим пальцем, который в черной краске, и снова не сомневался, где и как это делать… А потом смазал слегка внизу стебля и быстро легко провел рукой, и это оказалась земля, она лежала внизу, а цветок летел над ней, сломанный, с одним лепестком, но непобежденный… летел над миром и молчал, а я разволновался, стал доделывать стебелек, чувствую, он мягкий, не получается, я даже разозлился, взял красной горстку, смешал на ладони с черной… потом уж я понял, что лучше на бумаге мешать… и руками, пальцами, пальцами, особенно большим стал нажимать и вести вдоль стебля, и черная, которая не совсем смешалось с красным пошла тупой сильной линией, по краю, по краю стебля, и он стал выпуклый и твердый, я чувствовал, он твердеет… Потом чувствую — еще чего-то не хватает, и я ребром ладони, ребром, ребром стал вколачивать краску в бумагу, и немного смазывать как бы… а потом рука вдруг задрожала, но не мелкой дрожью, а крупной, толчками… полетела вверх и снова вниз, упала чуть поодаль, ближе к нижнему углу, и получился там обрывок лепестка, второго, и я его вколотил в бумагу, раз-два-три…

И понял, что готово, мне стало спокойно, и дышать легко, радостно.

Наверное, не те слова, а тогда вообще слов не было, только чувство такое, будто выплакался, успокоился и замер в тишине, покое, тепле, и все это за одну минуту случилось.

Так было в первый раз. А потом я даже плакал, когда видел на бумаге, что получилось, а откуда бралось, не знаю.

Я пошел наверх, спокойный, веселый, и про драку забыл, ты все спрашивал меня, что я такой особенный сегодня, ты это быстро узнавал, а я ничего не сказал тебе, не знаю почему…

А сейчас вот, рассказал.

……………………………..

из повести «Предчувствие беды»
Журнал «Наша улица» №12, 2007
………………………….
Что скрывать, раньше я жил легко, несколько удач, неудач, к которым одинаково привык… всегда свой угол, кофе по утрам, картины, картины… удовольствие от мастерства своих рук… Обычно к пятидесяти годам, если не совсем дурак, все печальное и страшное можно уже предвидеть, но человек так устроен, что умеет ускользать, и по мере приближения границы света и тени, переползать к свету. Вот и я ускользал, ускользал… а теперь попался, и чувствую, что навсегда.
……………….
Да, тень лежит на всем, но в этой тени еще не умерла жизнь, не всегда же смотришь на мир с высоты. Но чем ближе подходишь, тем картина печальней.
Недавно повели смотреть живопись, так себе, потуги… причем художник уже старик, малевал всю жизнь, и никто ему правды не сказал. Она проста и очевидна, здесь живопись и не ночевала. Хотя в большинстве случаев, действительно, лучше промолчать. Не знаю, нужна ли правда, и кто уверен, что знает?.. И вот, всю жизнь… — хвалили, хлопали по плечу… Один пейзажик получше прочих, и все равно игра в поддавки, трусливо замазан свет, бездарные и безнадежные поиски цельности. Абстракция, не абстракция — цельности нет, значит полный крах, картины нет. Пикассо, гениальный пижон, играл, играл, но перед цельностью задумывался, находил свои пути. Недавно предлагали, эскиз портрета, «сын в костюме Пьеро», белая, среди хаоса разнородности, фигурка все объединяет… Увы, я не миллионер, и не мое это искусство, люблю попроще, без демонстрации умения. Но с нежностью смотрел, какие светлые были люди, артисты начала века… хитрющий, конечно, этот Пабло, но по-детски предан, непосредственности никакой, зато наивная гордость мастерством, тоже своего рода примитив.
Художник строит вещь из разных по цвету и силе пятен, чем они противоречивей, тем больше нервов, труда и умения уходит на их равновесие и примирение, но недаром — если повезет, усилия превратятся во внутреннее напряжение, драму, глубину, концентрированный аналог жизни. Можешь, конечно, пойти за «черным квадратом», создавая цельность за счет уравнивания всего со всем… но пропадает драма борьбы, острота, серьезность, глубина… остается выразительный символ, агитка, декларация, действующая на ум, но никогда — на чувство.
……………………..
Художник строит картину, и гораздо свободней нас, но и мы, в меру своих сил, строим жизнь, используя материал, который подсовывает нам случай. И сколько нервов, труда и умения уходит на примирение противоречий!..
Я начал с того дня, прошлым летом?.. Смотрел картинки двух молодых…
Я знаю, трудно терпеть, когда рассматривают твое сокровенное и молчат, это больно, и я был полон сочувствия… Но мне нечего было сказать, особенно одному из них. А второму рано говорить, я искал подтверждений тому этюдику, убедиться, что не совсем случайный всплеск. Кроме того, нельзя хвалить одного художника в присутствии другого, так мне давным-давно сказал настоящий живописец, уверенный в своем таланте человек, и все равно, он не мог это выносить. Смешно?.. Да, время настало хамское, в чужую постель залезут, не то, что такие тонкости…
Хорошее встречается редко, снисходительней будь!.. И я молчу, не выдаю своего раздражения, причиной которому… если одним словом — бесчувствие. Куча работ, а все мимо!.. Например, вот, пейзажик… поле, опушка леса, много неба, облака… и все до ужаса безнадежно. В миллионный раз! Рассчитывая, что природа сама все скажет, стоит только ее добросовестно воспроизвести, художник переносил на холст цвета и оттенки… и это все. Чувствуешь сожаление, и сочувствие к парню — довольно симпатичные части картины, не договорившись, борются друг с другом, облака волнуются, лезут в глаза, земля не своим голосом кричит… Даже узкая кромка леса, и та отличилась бессмысленным и наглым ядовито-зеленым цветом. Кто во что горазд…
Безнадежен!.. Не мог больше смотреть на это бесчестие, отставил холст налево, взялся за другие. Их создатель пытается что-то объяснять, но я не слушаю и всем видом, пусть доброжелательным, но решительным, стараюсь показать, что должен сам, и лучше, если он помолчит. Так он в конце концов и поступает, а я остаюсь со своими размышлениями…
Но всегда наготове, внутри меня нервный и зоркий сторож, глаз индейца. Зевать никогда нельзя, и я, как художник, подстерегаю случай, неожиданную встречу… Этого разговорчивого надо бы отпустить с миром, но не хочу обижать. Что значит «молодой еще»?.. со временем художник не становится талантливей или умней, только несчастней… А второй симпатичней, молчит, в его пользу этюд, что справа… случайный?.. В искусстве многое случайно… только одних случай любит больше, чем других, наверное, потому, что они сами его чувствуют и любят, умеют подстеречь счастливый случай.
…………………….
Тогда я еще собирал людей в своем доме, любил кормить и веселить народ. Часто ходил по мастерским, и к себе приглашал художников. Многие лица стерлись в памяти, но картинки помню почти все, начиная с семидесятых… Тут же привиделась одна — П-го, сына писателя, погиб от передозировки. Московский ночной переулок, парадные кажутся наглухо заколоченными, тупик… Тогда казалось, вот он, единственный тупик, только бы выбраться — на волю, на простор… Теперь понятно, тупиков тьма, и мы в очередном сидим… Не так уж много времени прошло, но будто ветром сдуло ту жизнь, и хорошее в этом есть, но слишком много печального, главное — людей мало осталось. Кто уехал, кто погиб, а кто и процветает, но все равно мертвец. Остались одни тусовки.
В тот вечер то ли кто-то уезжал, то ли продал картинку иностранцу… они падки были на подпольную живопись. Когда она вывалилась из подвалов, то почти вся оказалась не выдерживающей света. Но и время изменилось, чувствительность восприятия притуплена, кричащий звук и цвет одолели всех, что в этом гаме еще может остановить, привлечь внимание?. Одних останавливает мерзость, других — странность.
Процветает, конечно, мерзость, что о ней говорить… Про странность я говорил уже, особый взгляд… простирается от сложности до ошеломляющей простоты. От сложностей я устал, особенно в последний год, они слишком часто не на своем месте, в обществе это признак неважного устройства, а в человеке — от неясного ума. Так что со мной, если избегать путаных рассуждений и долгих слов, остается, как старый верный пес, только она — странная простота. В моих любимых картинах нет идей, только свежий взгляд на простые вещи, и я люблю их больше всего, даже больше жизни, хотя, конечно, предпочту жизнь картине, но только из-за животного страха смерти, что поделаешь, это так.

………………………………………………..

Из повести  «ЖАСМИН»

Я И НАСТОЯЩАЯ ХУДОЖНИЦА
………………………..
Пришел, стучу, она с большим промедлением открывает, глаза заспаны, все лицо помято, говорит, ночами теперь трудится, пишет новые темы. Везде листы, листы… никак не разгляжу, что на них, «что это», спрашиваю, а она — «авангардный эксперимент, темпераментная графика».

Ну, Малов, тут я понял, что от современности навсегда отстал. Похвалил, конечно, цвет красивый, пятна-кляксы симпатичные разбросаны… Увидал на одной картине вроде цветок, и дернуло меня, Малов, выскочить со своей новостью.

— Я тоже цветы рисую… — говорю. А она — «покажи», и так пристала, что я пошел к себе вниз, отобрал самые красивые, штук десять, и принес.

Она в это время в кухне чайник поджигала, «поставь у свободной стенки», кричит. Я расставил, она входит, смотрит…

Малов, Кис, ты мой единственный друг, скажи правду, чем я ей так насолил?

Она сначала ничего, вроде спокойно восприняла, «так — та-ак…» говорит, подошла, прошлась по ряду, потом обратно… еще раз…

И я вижу, что-то совсем нехорошее прорезается, сгущается и назревает…

— Что, очень плохо? — спрашиваю, голос неуверенный, самому противно стало. Но страшно, понимаешь, впервые смотрит не человек, а художник, ученый мастер, и что-то у меня совсем не то, понимаешь? Чувствую беду, сердце хлопает сломанной дверью на сквозняке.

— Это и есть твои цветы?

— Ну, да… — отвечаю, — чьи же еще, конечно мои.

Пусть самые плохие, не откажусь от них никогда!

— И ты э-т-о нарисовал сам?

Я не понял, как можно по-другому рисовать… Смотрю на нее и молчу.

А с ней странные вещи происходят, изменения в лице и всем теле… Вот ты, Малов, не смотришь по вечерам, презираешь телек, а зря, если б ты видел фильмы про вампиров, то сразу же понял меня, а сейчас объяснять и объяснять, а я долго не люблю, ты знаешь. Вечно ругаешь меня, — «опять спешишь, подробно расскажи…», а что рассказывать, обычно в трех словах все ясно. Но в этом месте, я понимаю, тебе совсем не ясно, а мне трудно объяснить…

Она превращаться стала, Малов! Ну, не так, конечно, чтобы рубашка трещала, шерсть на груди, морда волчья и прочее, но вижу, лицо рябью пошло, заколебалось, затряслись губы, обострился нос… зубы — и они заострились, хищными стали, и вообще, очень хищный возбужденный вид… волосы растрепались, хотя ветра никакого…

Я стал пятиться, пятиться, а она хочет высказаться, но звук застрял по дороге, не вылупляется никак… губы шевелятся, тонкие стали, черные, злые… И наконец, как закричит хриплым незнакомым голосом:

— Убирайся, идиот, уматывай с глаз долой, и цветы свои идиотские забери…

Малов, так и сказала — идиотские, почему?..

Я дрожащими руками собрал листочки, и к двери, к двери, а она уже меня не видит, бегает по комнате, что-то бормочет, ругается страшно неприлично, это уж я повторить не в силах…

Я выскочил за дверь, и слышу — ясным громким голосом сказала:

— Боже, за что наказываешь меня! За что этому идиоту дал все, что я так долго искала, трудилась не покладая рук, себя не жалела, никакой личной жизни, одни подонки… за что???

И зарыдала.

Малов, мне стало жаль ее, хотя ничего не понял. Ну, не понравилось, ну, понравилось, разве можно так биться и рвать себя на части, Малов?..

Пришел вниз, сел… Как-то нехорошо от всего этого, словно грязь к рукам прилипла, и чувствую, не смоется, хотя не знаю, в чем виноват. И жаль ее, и понимаю, что всё, всё, всё — мне с такими людьми невозможно вместе быть, я боюсь их, Малов. Я отдельно хочу. Мне так захотелось исчезнуть, скрыться с глаз от всех, стать маленьким, залезть в какую-нибудь щелку, схорониться, писать тихо-незаметно свои картиночки… Спрятать жизнь свою, понимаешь?..

И долго не мог успокоиться. А потом вдруг развеселился, вспомнил — она же меня из моей квартиры выгнала!..

Проходят дни, все тихо, она мириться не собирается, а я тоже не иду. Я такие вещи умом не могу, не умею, ты знаешь, просто тоскливо, скучно становится, и все тогда, конец, край. Будь как будет, а встречаться, опять слова… не получится, Малов. Только мне горько, что столько злости родилось от моих цветов, не думал, нет. Вот и обидно мне за них стало.

……………………………………………

Зиттов — Рему (повесть «Паоло и Рем»)


-Зачем художник пишет картины?

Хороший вопрос, парень. Надеюсь, ты не про деньги?.. — Зиттов поскреб ногтями щетину на шее. — Подумал:

— Дай два куска холста, небольших.

Взял один, широкой кистью прошел по нему белилами. Второй точно также покрыл сажей.

— Смотри, вот равновесие, белое или черное, все равно. Мы в жизни ищем равновесия, или покоя, живем обманом, ведь настоящее равновесие, когда смешаешься с землей. Но это тебе рано…

Что нужно художнику?.. Представь, ему тошно, страшно… или тревожно… радостно, наконец… и он берет кисть, и наносит мазок, как ему нравится — по белому темным, по черному светлым, разным цветом – его дело. Он нарушает равновесие, безликое, однообразное… Теперь холст — это он сам, ведь в нем тоже нет равновесия, да? Он ищет свое равновесие на холсте. Здесь другие законы, они справедливей, лучше, это не жизнь. На картине возможна гармония, которой в жизни нет. Мазок тянет за собой другой, третий, художник уже втянулся, все больше втягивается… строит мир, каким хочет видеть его. Все заново объединить. В нем растет понимание, как все создать заново!.. Смотрит на пятна эти, наблюдает, оценивает, все напряженней, внимательней всматривается, ищет следы нового равновесия, надеется, оно уладит его споры, неудачи, сомнения… на языке черного и белого, пятен и цвета, да…

Нет, нет, он не думает, мыслями не назовешь — он начеку и слушает свои крошечные «да» и «нет», почти бессознательные, о каждом мазке… В пылу может не подозревать, что у него, какой на щетине цвет, но тут же поправляет… или хватается за случайную удачу, поворачивает дело туда, где ему случай подсказал новый ход или просвет. Он подстерегает случай.

Так он ищет и ставит пятна, ищет и ставит… И вдруг чувствует — каждое пятно отвечает, с кем перекликается, с кем спорит, и нет безразличных на холсте, каждое – всем, и все — за каждое, понимаешь?.. И напряжение его спадает, пружина в нем слабеет…

И он понимает, что вовсе не с пятнами игра, он занимался самим собой, и, вот, написал картину, в которой, может, дерево, может — куст, камень, вода, цветок… или лицо… и щека — не просто щека, а может… каменистая осыпь, он чувствует в ней шероховатость песка, твердость камня, находит лунные блики на поверхности… Он рассказал о себе особенным языком, в котором дерево, куст, камень, вода, цветок… лицо – его слова!..

Вот тебе один ответ — мой.

Кто-то даст другой, но ты всегда ищи свой, парень.

Пока не смотри, как я пишу, чтобы не подражать.

***

Рем все-таки решил посмотреть, что делает учитель. Зиттов был в городе, он ходил туда раз в неделю, возвращался поздно, основательно надравшись, тут же ложился, утром был несколько мрачней обычного и хватался за какое-нибудь простое дело.

В углу стояли кое-как набитые на подрамники холсты, лицом к стене. Рем повернул первый из них — и увидел портрет юноши в красном берете, на почти черном непрозрачном фоне. Простая, простая вещь, только лицо, ворот рубахи, шея и часть груди … красное, коричневое, желтоватое… Ничто не кричало, все было крепко, надежно, просто и тихо… Никакого лака, Зиттов терпеть не мог эти радости, писал он, нарушая правила, краски смешивал, смеялся — “полгода играют с белилами, полгода сушат, потом втирают цвет… гонятся за глубиной, а это обман зрения, глубина-то не здесь…»

В чем глубина у Зиттова Рем не понял, но портрет странным образом все стоял у него перед глазами, стоял и стоял…

Прошло время, и Зиттов сказал:

— Теперь смотри сколько хочешь. Я тебя понял – подражать не станешь. Ты ни на кого не похож.

***

Я не похож… — сказал он, глядя на портрет в малиновом берете. Зиттов усмехнулся.

— Похожесть как землеустройство, знаешь, ходят с горбатым циркулем, все измеряют. У меня глаз к этому не способен. Но если смирюсь с геометрией, то могу соорудить что-то похожее. Но зачем? Общие черты — надо, кто спорит… форма головы, например, овал лица, и это на месте, согласись. Но потом мне надоедает. Ну, просто тошнит, и я спрашиваю себя — зачем? Ты лентяй, — отвечаю себе, — отвратительный лентяй! Но чувствую, это не ответ. Представь себе, нас уже нет на земле, кто скажет, похоже или не похоже?.. Как написать такое, что остановило бы чужого, далекого, скажем, лет через сто, что это? Вот я ищу такое…

-Что во мне такое?..

-Не знаю… словами не опишешь. Что смотришь, я не философ, не учился. В тебе есть… отстраненность, что ли… Как будто смотришь и не видишь жизни, только в себя, в себя… И еще… Не обижайся. Ты молодой, но в тебе постоянно — во взгляде, в шее… в глазах, конечно… готовность к тому, что все… или не все… но кончится плохо, печально, понимаешь? Но это не детский разговор.

***

— Дело в том… тема для взрослых, не слушай!.. жизнь кончается мерзко, печально, грязно, а если даже с виду пышно, важно, красиво, с лафетом и пушками, то все равно мерзко. Многие хотят забыть, прячут голову, притворяются… Скользят по льду, не думая, что растает. А некоторые убеждают себя и других, что смысл в самой жизни, неважно, мол, что впереди. Есть и такие, как я — ни сожаления ни страха, временность для нас, как рыбе вода. А у тебя… не понимаю, откуда у тебя, ты же молодой…

И это я, наверное, хотел передать, но как, не понимал. Писал и не думал, что тут думать, если не знаешь, куда плыть!.. только “да? — да, нет? — нет, да? — да!..” как всегда, с каждым мазком, не мысли — мгновенные решеньица, за которыми ты сам… вершина айсберга..

Но я смотрел на вид, на весь твой вид, и все было не то, понимаешь, не то!.. Я ждал…

И вдруг что-то проявилось, не знаю как, от подбородка шел к щеке, небольшими мазочками, то слишком грубо, то ярко, потом тронул чуть-чуть бровь… и вдруг вижу — приемлемо стало, приемлемо… вот, то самое выражение!.. — и я замер, стал осторожно усиливать, усиливать то странное, особенное, что проявилось…

Да? — ДА! Нет? — НЕТ!

И вдруг — Стой! СТОЙ!

Как будто карабкался и оказался там, откуда во все стороны только ниже. Чувствую, лучше не будет. И я закончил вещь.”

……………………………….

Не так разве?..
Скрывать художническую «кухню» — все чаще лень становится.  В этом нет «идеологии», и вообще — идеи.  Хочется послушать голос лени.   Со временем  желание рассуждать пропадает,  вникать перестаешь, — «почему то годится, а здесь провалено безоговорочно?..»

Да — да, нет — нет…

Оказалось, вероятность ошибки та же, что и при дотошном желании дойти до причины принятия или отказа… Другое дело, если одной левой сделано… А если силы приложил?   Ведь за этими раскопками страх ошибки, а что ее бояться,  она участница общего поражения,  жизнь ведь в целом — поражение надежд на нее, разве не так?..  Но главное настолько главно, что важным быть перестает, вылезает за пределы, а важно то, что исследование ошибок не убавляет вероятности новых ошибок, потому что способ делания задан от природы, ничего с ним не поделаешь – сначала делаем, а потом уж – думаем или не думаем…

……………………………………

Жизнь — и реальность…

Желание слить воедино реальные вещи с их изображениями, создать новое пространство, в котором все они равноправны…  В сущности блажь.   Искусство, как глубинное свойство нашей натуры, в общем случае не нуждается в «реальности», имеет свое обоснование, предмет, и назначения…  Оно не развлечение, тем паче,  не «десерт», — это равноправное с наукой разума течение глубинной жизни в нас. А «реальность» — только один из срезов этого пространства, и, как любой срез, массу случайностей содержит, посторонних деталей…

………………………………………………

По этажам за кошкой…
Вчера в поисках знакомой кошки поднялся на лифте до девятого этажа, последнего в доме, и, спускаясь по лестнице, на каждом этаже заглядывал за шахту лифта — там неширокое пространство, труба мусоропровода — и окно. На двух окнах из девяти обнаружил готовые натюрморты,  «поставленные» бомжами, которые здесь ночуют. 

Два года тому назад я начал фотонатюрморты с идеи, что все вокруг нас или многое уже поставлено как надо для цельного изображения, стоит только выбрать точку зрения,  угол, ракурс…  Оказалось, не совсем так, в жизни признаки художественной гармонии встречаются не часто, а если и случаются,  то им мешают задние планы и вся среда, которую непросто исключить из поля зрения, если в руках оптический прибор. Художник это делает легко и самовольно, он свободней: если пишет с натуры, ненужные вещи может просто не замечать,  а если по воображению или памяти, то и проблемы нет.
Я поступал как художник — выбирал  подходящие по моему чувству вещи, и ставил их так, как считал нужным и красивым — интересным.  Чтобы между ними были разговоры-споры,  напряжение и драма. Фотографировал, и рассматривавл как начальный набросок или эскиз использует художник… Потом обрабатывал изображение в компьютере,  но не механически применяя технику, фильтры и прочее, а выделяя отдельные участки изображения, меняя их освещенность,  цвет…  Ничем не отличается от художнической работы, только на экране происходит… Наконец, используя инструменты типа пера, пририсовывал на экране все, что считал необходимым.

Но гуляя по этажам в поисках знакомой кошки…  убедился  —  иногда готовые постановки случаются в жизни.  Идешь — и наталкиваешься на натюрморт.

Так чаще бывает, когда вещи разбрасывает природа, ветер, например. Или оставляют люди, не озабоченные представлениями о красоте.

………………………………………………..

Создание единого изображения из «реальной бутылки», живописных бутылок, графического изображения на листке бумаги — и фона, взятого совершенно не помню откуда, из какой-то другой картинки, что ли… как я сейчас понимаю, задним числом, было интересно мне — именно — просто ИНТЕРЕСНО, потому что на пути уверенности в едином устройстве всякого изображения, если оно цельное ( об этом мне понятней всех говорил Сезанн, его инстинктивная уверенность сильней любых доказательств)… вставали некоторые препятствия, изображения на сетчатке глаза и в фотоаппарате различаются, поэтому возник задор, или «кураж» — показать, самому себе-то ясно!.. что эти различия несущественны. И не идти далее, в сторону фокусов, то есть, не замазывать «швы», а оставить все как есть, не «долизывать» задачу. Но если совсем всерьез, то стремление ОЩУТИТЬ цельность изображения, единую атмосферу, настрой — оно гораздо сильней любой выдуманной задачи. НО… без нее вполне можно было бы ограничиться незаконченным наброском. Но тут берет своё долгая школа «научника» — сделать собственную уверенность хотя бы определенным намеком, и не оставлять неопределенным, как это делает поэт, например, оставляя больше места воспринимающему, — «зыбился в тумане», пример, постоянно приходящий в голову, что более неопределенно, чем в «тумане моря голубом», и потому для меня первый образ интересней…

……………………………………..

Когда смотришь десятки и сотни миниатюр разных художников и фотографов, то своего человека сразу видишь. Если человек работает много, и не просто лупит все, что видит перед собой, а имеет свой взгляд на вещи, ТО его изображения пусть интуитивно (и лучше, если так) определенным образом ВЫРАВНЕНЫ по цвету и свету. Это не значит, что они одинаковы, напротив, но есть пределы у каждого, или состояние меры, и видно, что человек считает сильным, выразительным, а что для него пустой не наполненный чувством крик, демонстративная истерия цвета и света, с оглядкой на зрителя, и все такое…

…………………………………..

 

Всего лишь – простая фигурка химеры, но сколько в ней всего уместилось

Гениальность образа – разный  под любым углом,  и всегда интересное, и всегда глубокое…

…………………………………

Человека выделяет из прочего животного мира вовсе не способность к мысли, к умозаключениям, не особой глубины и мощи память — все это есть у зверей в довольно развитом виде, во всяком случае, пути развития намечены. Искусство — отличает. Особая форма деятельности мозга — индуцирование далеких ассоциаций и способность оперировать большими неопределенностями. Наука на своих высотах развивается методами искусства.

…………………………………………………..

 К сожалению, журнал Ю.А.Кувалдина «Наша улица» теперь выходит только в электронном виде. Этот человек мне был интересен. Его преданность искусству удивительна и трогательна. Наши взгляды различались. Он артистичней, не чужд сцены, саморекламы, окружен поклонниками и почитателями, мне это чуждо. Я сомневаюсь в тезисе «ни дня без строчки», и так бывает, и не так… и хорошо, и плохо, и гениально, и болото болтовни без руля и ветрил… Первая стадия творчества, конечно, должна содержать свободу и спонтанность, если этого нет, то автор ремесленник, пусть умелый. Но если дальше нет жесткого отбора, то все тонет, нам даются за всю жизнь в лучшем случае несколько удач, полторы истины, все остальное — банальность. Если ты, конечно, не Платонов и не Рембрандт. «Безумству храбрых…» — но надеяться плодотворно вечером и ночью, а по утрам неплохо и в зеркало посмотреть…
Но вот то, что «писатель пишет для писателя» — в этом много правды. Хотя… мне кажется, тоже не совсем так — писатель не читает писателя, они друг на друга иногда поглядывают — ты здесь, и хорошо. Творческие люди вредны друг другу своим творчеством, но помогают духом творчества и самим присутствием в жизни, оно поддерживает — — мы живы еще…
Парадокс жизни, я писал об этом, заключается в том, что все лучшее на земле создано творчеством, и ничто не находится в таком загоне, пренебрежении, под давлением, угрозой и даже преследованием. И это по-своему понятно — для жизненной рутины творчество слишком сильное лекарство, оно необходимо в микродозах, чтобы превращаться в рутину технологии и практики.
А пока что России не нужны творческие люди, несмотря на все заверения: мы видим практику текущей жизни и политику власти. Ситуация катастрофическая гораздо на более низком уровне — трагическая нехватка просто компетентных и честных людей, не в такой вот степени озабоченных собственной, простите, шкурой. Творчество сильней, оно интернационально, оно не погибнет, пока живы люди. А страны и цивилизации погибают, и это стоит помнить, мне кажется.

………………………………………….
Фотомонтаж живописи, фотографии, графики.  Не ставил перед собой задачи «оптической иллюзии», мне такие фокусы чужды.  Если и была какая-то внятная задача, то она в создании цельного изображения — на принципах живописных, то есть, единства по цветовым пятнам, и по свету. Живопись всегда понимает, что границы вещей размыты, и подчеркивает эту сторону, а фотография, с присущим ей оптическим идиотизмом, видит только другую сторону, примитивную оптическую реальность. Мне важно было, что изображение  —  не то, что образуется на матрице фотоаппарата, и даже не то, что на сетчатке глаза возникает,  а то,  которое у нас в голове…    Наши головы  устроены во похожим образом, а те различия, которые между ними,  эту похожесть только акцентируют. В сущности то же самое в литературе. Что было бы, если б у каждого человека был свой язык? Ничего страшного, я думаю, тут же начали бы искать — и нашли бы общие основы даже в этом случае

…………………………………………………….

Особый случай…

Обычно чужого никогда не трогал. Но есть одно изображение… сейчас не помню, где оно, да и вывешивать не стал бы, просто история…

В нем использована часть(правая часть картинки)  — крошечного эскиза Петра Петровича Никифорова, художника, про которого стоит сказать. Это был видный деятель руководства советской живописи, в частности, он в день смерти Сталина, решал, кому из художников можно доверить писать вождя в гробу, кому нет… Я знал его в глубокой старости, он был жизнерадостным и добрым в общении человеком, те его годы остались где-то далеко. Иногда, правда, в его высказываниях, проглядывала прежняя непримиримость, и искорки злости, когда говорил о новом времени… Но только иногда. Его картины были очень, очень средними, свинцовыми по цвету, заученными… что об этом писать… Как-то зашел разговор об абстрактной живописи, и П.П. говорит — «ничего не стоит, вот сейчас намахаю десяток таких так называемых работ…»
И действительно. через некоторое время принес и показал.  Дарил направо и налево. Быстрые эскизики, но… вот что было интересно и печально тоже: он был способным колористом, чувствовал и понимал цвет, и куда это все девалось в его полотнах… Писал всю жизнь, как НАДО было писать.

…………………………………………

Животные не машины безусловных и условных рефлексов, как это втолковывали нам полвека тому назад, под влиянием выдающихся работ Павлова и других физиологов.За многие годы я видел столько примеров — самоотверженности, бесстрашия, искренней дружбы, что с полным основанием сомневаюсь в простых решениях. Часто от меня не ждут ничего, кроме общения. Мимика, а особенно выражение глаз у собак и кошек «читается» также легко и однозначно, как мимика человека. Технические решения, которые предлагают кошки для своих целей, например, открывания дверей. поражают своим остроумием, например, использованием рычага, простых устроств для увеличения силы, высоты прыжка. Провинившаяся кошка приходит и просит прощения — приносит игрушку хозяйке… Кошка, у которой погиб под машиной братец, годами помнит об этом, уходит от хозяина, меняет свою жизнь.
В повести «Перебежчик» я описал свою дуэль с котом, который обидел моего друга-кота. Я не использовал своего врожденного преимущества. Кот был быстрей. Получилась ничья, мы разошлись, уважая друг друга. Это повлияло на дальнейшие отношения во всем нашем прайде…
Люди ничего не хотят понимать. В то же время, тупая борьба со многими животными, например, с крысами, муравьями, тараканами, я уж не говорю о крупных зверях, только увеличивает пропасть между нами, и мы остаемся на земле без поддержки и защиты. Тонкий слой в несколько десятков километров поверхности легко сбросит нас.

………………………………………….

Забытый старик
Когда мне было семнадцать, я хотел стать писателем. Но я не знал, о чем писать. Все, что я знал, казалось  неинтересным для рассказа. Я выдумал несколько историй, в духе Эдгара По, которого недавно прочитал. Больше всего меня волновал вопрос — есть ли у меня способности.  Но я никому не показывал свои рассказы. Не поймут — обидно, а поймут — страшно, вдруг скажут: способностей-то нет, и тогда ничего не поделаешь…

 А писать мне хотелось.
Тем временем школа кончилась,  я поступил в университет. Буду врачом, я решил —  врачу открываются людские тайны,  тогда, может быть, мне будет о чем писать.

Теперь мне писать стало некогда.
В общежитии, где я жил, дежурил старик со спокойным добрым лицом. Он курил трубку. Как-то я услышал, что он свободно говорит по-английски с нашими филологами. Он меня заинтересовал,  я решил познакомиться с ним.

Однажды вечером, когда он дежурил, я подошел к нему. Он оказался добрым человеком, и очень образованным. До войны он был журналистом,  много писал. Теперь он получал пенсию, жил один.
Я решил показать ему свои рассказы.

Нет, эта мысль пришла ко мне не сразу, я долго говорил с ним и все больше убеждался, что такого умного человека мне видеть еще не приходилось.  И я, наконец, сказал ему, что хотел бы стать писателем, но вот не знаю, способен к этому или нет.

Он не удивился,  спокойно сказал: «Покажите мне, что вы пишете».

Я тут же принес,  он стал читать.
Я смотрел на его спокойное лицо… Сначала у меня сердце сильно билось, а потом я успокоился — я доверял ему, как когда-то в детстве доверял старому врачу, который прикладывал ухо к моей тощей груди, и вокруг становилось так тихо, что слышно было звякание ложечки на кухне, отдаленные голоса…  было спокойно…
Вот так я смотрел на него, а он читал.

Потом он отложил листочки и улыбнулся мне. «Пишите, пишите» — он сказал.
—  Это плохо?..
—  Это честно. Вы не понимаете, как это важно. Давать советы не берусь, только… не выдумывайте особенные слова, пусть все будет просто, но точно. И не так важно, что за словами, важней то, что над ними.
Я не понял.
— Что у вас над этой строчкой — всего лишь другая, а должен быть воздух, понимаете,— простор, много места, чтобы свободно дышать, петь, не спотыкаться о слова… тогда вы приведете читателя к смыслу, не измотаете его, ясно?…
Нет, я не понимал.
—  Все ваши ощущения, страсть вложите не в отдельные слова, а в дыхание фразы, в интонацию, в подъемы и спады…  Мне трудно объяснить, а может и не нужно это…  — Он виновато смотрел на меня — морочит голову…  — В вашем тексте не то, что дышать — двигаться негде…  Напечатайте пореже…  И читайте вслух, для себя… И слушайте, слушайте…
Он улыбнулся — больше ничего не скажу, пишите, пишите…
Вот и все. Он ничего не сказал мне про способности, пишите да пишите…

Больше мы с ним об этом не говорили, а потом меня перевели в другое общежитие, и я потерял старика из виду.

После этого разговора я долго не писал, потом снова попробовал, и втянулся, писал для себя…   И постепенно стал догадываться, что он хотел мне объяснить.   Я понял, старик был молодец. Он мог бы разобрать мою рукопись по косточкам, но зачем это было делать?..  Он хотел сказать мне главное, как понимал!   Поделился тем,  что мучило его самого, не иначе!..

И,  может быть, потому он не писал,  ведь признался, что перестал писать?..
А может все-таки писал?..

Кто теперь знает…

…………………………………………………

«Оригиналом» картины при рисовании на экране является цифровая запись, которая в принципе вечна, и позволяет делать бесконечное число идентичных изображений. При дальнейшем развитии способов репродукции изображений, широко распространится печать на самых разных матрицах — на холстах, на камне… где угодно. Ситуация станет похожей на положение со словом, когда во многих случаях уже не существует авторского рукописного оригинала — автор пишет свой текст на компе — а от распространения этого текста на бумаге, на экране и т.д. он хуже не становится, наоборот, автор стремится сделать свое слово доступней для читателя. Конечно, для знатоков и искусствоведов «рука автора» — останется важной и интересной как в литературе так и в изо-искусствах, но это для музеев и больших хранилищ. Так мне кажется… Мне много говорили про мистику живой краски, про запах скипидара и лака, про ощущения при «пальпации» холстов… но надо признать, что этого уже осталось мало, да и недоступно зрителю в сущности. Что касается художника… Не знаю, как у других, не берусь обобщать, но у меня живое чувство вызывает любое изображение на любой основе, включая стекло экрана — и если есть возможность вмешаться и что-то делать там, и руками, и не руками, а «головой» — своим воображением… то и чудесно.